литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

24.10.20151 867
Автор: Валерий Черешня Категория: Литературная кухня

Вид из себя

* * *

   Словесный состав прозы Толстого таков, что его высказывание оплотняется и становится вещью, вполне осязаемой и реальной, сталкиваясь с которой «ойкаешь» от неожиданности и боли. Её шершавая поверхность оставляет в тебе занозы слов. Толстой – это «Бог наоборот», если Бог сотворил человека из праха и воззвал его к духовности, то Толстой оплотнил духовность – слово до материальной вещи. В поэзии свойством такого «физиологического» воздействия обладали, пожалуй, только стихи Тютчева (и – позже – Заболоцкого), в них тоже вполне духовные материи приобретают насущную чувственность и плотность.

 

* * *

   Во вселенной Кафки один бог, и этот бог – Вина. Соответственно, грех в этой вселенной – надежда и сознание себя невинным. Все его персонажи в этом смысле греховны, их разум не сознаёт и не признаёт своей изначальной вины, но тело, но вся животная суть человека знает её, и знание это прорывается в жестах, выкриках, неожиданных реакциях. Тело и животная жизнь у Кафки совестливей разума. Борьба этого подкожного знания и разума изматывает человека, и потому он в итоге с усталой покорностью принимает любое наказание, которое соединяет его с творцом этого мира – Виной, не касаясь вопроса о справедливости, которой нет места в этой вселенной.

 

* * *

   Отцом всякого авангардизма и новаторства в русской словесности, конечно, был и есть Гоголь, именно он расшатал слова, крепко укоренённые в привычных гнёздах словоупотребления. Но только расшатал, совсем не желая порвать связь их со смыслом, наоборот, чувствуя, что эта шаткость обогащает фразу новыми смыслами. Но блестящая акробатика всегда вызов: новые атлеты соразмеряют её приёмы со своей органикой, у кого своей органики нет – пользуются формальным инструментарием, порывая последние связи со смыслом, становясь «заумниками» и «безумниками».

 

* * *

   Офорты Рембрандта кажутся мне самым точным оттиском души, какой достигнут в изобразительном искусстве. Движение руки и есть движение души, когда художник весь – восприятие и внимание.

 

* * *

   Самое честное и глубокое обращение к Богу в одной древневавилонской молитве: «бог, кого знаю-не знаю, прими моленья».

 

* * *

   Если мечта почти всякого человека свернуться калачиком и уткнуться в мягкое, тёплое, сытное, вернуться в то младенческое состояние, из которого он изгнан, то почему столько крови и усилий нужно человечеству, чтобы социально обеспечить каждому столь мечтаемое состояние? «Вот счастье, вот права...»

   Скука – главный враг этой мечты, это она толкает человека к авантюрам и борьбе, чтобы в конце ему брезжила та же надежда: свернуться калачиком и уткнуться в мягкое, тёплое, сытное...

 

* * *

   Баткин пишет, что почти все значимые фигуры итальянского Возрождения создавали нечто, что имело развитие в будущем, пусть через ослабление и вырождение, но культура и движется таким парадоксальным путём. И только Пьетро Аретино ставит его в тупик:

   «Что же наш Аретино? – пишет Баткин в конце своего исследования – Он был не в силах перевести Возрождение в новое культурное измерение, и он не мог порвать пуповину. Он – и даже слишком – эпигон своего времени и потому столь популярен среди своих современников, и он же маргинал и потому презираем тоже немалым числом противников. Короче, Пьетро – бастард позднего Возрождения... «Бич князей» вообще был одновременно и наглым и угодливым, плыл по ветру обстоятельств, хотя мог и рвануть – по настроению – против ветра. Он невероятно самоуверен, но с истинным достоинством незнаком, он лишён убеждений, кроме тех, что ему по нраву и к выгоде. Словом, Пьетро Аретино, продолжая Возрождение, в не меньшей степени выхолащивает и бессознательно пародирует его... Это – симулякр Возрождения».

   Не правда ли, невероятно напоминает нашего родного Евтушенко? Очевидно, в культуре любой эпохи просто необходим такой персонаж, Ноздрёв от культуры, который, как рябь на воде, скрывает подлинно глубинные течения, а для публики является центральной фигурой, поскольку что же, кроме ряби, может публика увидеть и полюбить?

   

* * *

   Тирания алфавита абсолютна. В библиотеке Шолохов обречён стоять на одной полке с Шолом-Алейхемом. И если Шолом-Алейхем не слишком переживает, то Шолохову явно не по себе, все восемь худеньких томиков аж посерели от обиды.

 

* * *

   Думаю, за весь период «новой литературы» (после средневековья) наше поколение первое в положении сирот. У нас впервые не оказалось большого писателя-современника, безусловно признанного и достойного, существование которого нельзя было бы игнорировать. Как нельзя было игнорировать существование Толстого, каким бы авангардистом ты ни был.

   Возможно, в этом сиротстве есть свои достоинства, как и в природном сиротстве? И не свидетельство ли это «конца литературы», по крайней мере, её социальной роли, наступление времени, когда слух и зрение будут насыщаться внешними образами, а не переработанными собственным воображением, к которому и обращён язык литературы?

 

* * *

   У Чехова трагедия в том, что пошлость перестала быть трагедией. Она стала привычной, не ослепительным гротеском, как у Гоголя, а осознаваемой, подкожно въевшейся истиной. Ну да, всё вокруг пропитано пошлостью, я сам пошляк, и вся эта шарманка будет крутиться до смерти. Изменить ничего нельзя, сама попытка изменения засосётся пошлостью, обратится в неё, поскольку пошлость просто синоним жизни. И даже после смерти она восторжествует, о чём свидетельствует то, что мало кто ощутил горькую чеховскую иронию в рассуждениях его персонажей о том, как будет славно через двести лет. Трагедия привычной быть не может, это противоречит её сути, но показать трагедию самой привычки к пошлости, её всеядности, – можно. И Чехов это сделал. А Беккет сделал эту трагедию уморительной. Что дальше? Дальнейшее – молчание, и это знал уже Беккет.

 

* * *

   Как выцветает незаписанная мысль со временем... Вот она является вам во всей волнующей красоте и полноте. Она говорит вам гораздо больше своего содержания, за ней, как за женской красотой и соблазном, стоит весь мир и будущие поколения...

   Проходит время, вы вспоминаете саму мысль, но не можете понять, что вас так волновало в ней, почему она была столь всеобъемлющей, казалась отгадкой бытия. Это как сон, который при пробуждении кажется таким волнующим и важным, а потом от него остаётся бледная оболочка невнятных событий.

   Неужели, мысль это тоже сон?

 

* * *

   «Горе от ума» – сатира, а сатира может получиться только если в ней нет долдонящего авторскую мысль героя. Ведь парадокс сатиры в том, что она опровергает те принципы, которые декларирует: она подразумевает, что ложь, зависть, подлость, вообще любой грех – это смерть, а когда приступает к их описанию, получается, что как раз грехи – это жизнь, а нравоучение – смерть (для сатиры). Поэтому образ Чацкого столь зануден и выносим только в трактовке действительно помешанного, несущего бог знает что человека, подкошенного несчастной любовью.

   Удачи в сатире возможны только без декларирующего героя. В лучших образцах (Рабле, Стерн, Салтыков, Ильф) вместо него слышен на заднем плане авторский голос, сдержанно-отстранённый или преувеличенно-заинтересованный – смотрите, дескать, на ваши художества, ну и как вам?

 

* * *

   Неправильно говорить, что благодать ушла от тебя, это ты уходишь от неё. Даже если делаешь это непроизвольно. Как из полосы слишком яркого света. Свет светит, а ты ушёл.

 

* * *

   Всякое сознание, оставившее след и «доработавшееся» до себя, звучит на свой лад и доставляет чуткому слуху, умеющему уловить его уникальность и всеобщность, большое наслаждение. Мелодия Сократа и Иисуса, оратории Шекспира и Гомера, симфонии Толстого и концерты Достоевского...

                                                          

* * *

   Ругать сознание, как помеху в истинном созерцании бытия, конечно, можно. Прежде всего тем, кто достиг этого созерцания. Но трудно не восхищаться мощью сознания, способного иногда победить страх смерти, внедрившийся в каждую клетку живого существа. Не говорю уже о том, что оно способно осознать свою ничтожность перед этим всеохватным созерцанием.

 

* * *

   «Так он писал темно и вяло» – пушкинское определение плохой поэзии оказалось ёмким, вплоть до нынешних дней. Слова, из которых вампиром-разумом высосаны остатки света и изобразительности, поэзия слепцов для слепцов. Вялый словарь дурных переводов французских философов.

 

* * *

   Бетховен своими сонатами, словно Бог, позволяет каждому исполнителю помолиться, и этой молитвой выявить себя, как уникальное творение.

 

* * *

   Актуальность в искусстве, которую ищут и ценят современники, вообще-то несущественна. Культура – это то, что выводит за рамки злободневного, связывает с глубинным и сущностным. Это может быть и преображенная актуальность, если художник выявил в ней всегдашнее. Но без преображения, тупо предъявленная «актуальность» – это руины искусства и бытия. Можно их эстетизировать в натужных трактатах, но живое чувство быстро обнаружит мертвечину.

 

* * *

   Пастернак тем поразил читателя, что в ранних стихах давал точные словесные формулы вакхического состояния. До него казалось, что вакхическое состояние внесловесно, что только междометия и корчи могут выразить его. А оказалось, что могут вполне обычные слова, но сгрудившиеся в осатаневшем порядке и щебечущей звуковой перекличке:

 

                – Ночь в полдень, ливень, – гребень ей!

                На щебне, взмок – возьми!

                И – целыми деревьями

                В глаза, в виски, в жасмин!

 

   Именно это словесное уловление иррационального (совершенно органичное для Пастернака) и было той загадкой его поэзии, над которой бился Мандельштам «до головной боли».

   В поздних стихах той же энергичной точностью формулировок он сумел передать свое религиозно-пантеистическое восприятие мира.

 

* * *

   Только гений может себе позволить писать плохо. Нам, простым смертным, остаётся стараться писать хорошо. И этим мы себя выдаём.

 

* * *

   Какое счастье жить в Риме и не писать о России. Конечно, Гоголь это знал, но по злостной привычке запутывать всё и всех, слово «не» опустил.

 

 

Валерий Черешня, родился в 1948г. в Одессе, живет в Санкт-Петербурге.

Автор четырех поэтических книг («Своё время», 1996; «Пустырь», 1998; «Сдвиг», 1999; «Шёпот Акакия», 2008г.), книги эссе «Вид из себя» и многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Постскриптум» и пр.

 

 

24.10.20151 867
  • 6
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Влад Васюхин Муза
Алёна Рычкова-Закаблуковская Вопреки беде
Этажи «Этажи» в магазине «Даль»
Елена Кушнерова Главное — это возможность самого себя удивлять
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться