литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
10.10.20183 042
Автор: Максим Гликин Категория: Литературная кухня

Модель Рая в поэмах Марины Цветаевой

 

Марина Цветаева в своих знаменитых поэмах и крупных стихотворениях конца 1920-х, помимо бесспорных открытий в области языка, совершила и изыскания иного рода, эзотерические. И эти открытия требуют отдельного разговора. Цветаева постепенно, от поэме к поэме, выстраивала свою версию христианского космоса, которую можно условно назвать «Недантова модель Рая» (по аналогии с Неэвклидовой геометрией Лобачевского). По сути, она предприняла радикальную попытку осмысления духовного мира средствами изящной словесности. Она провела своего рода исследование, не имевшее известных нам аналогов в русской поэзии — по крайней мере, в светской ее ипостаси.

 

«Что за горы там? Какие реки?»

 

Отправная точка для этого исследования, если сформулировать сжато, такова. Готовясь к путешествию в иные (назовем их тонкими) миры, поэт намерен уяснить детали дальнейшего маршрута. Что именно ждет ее за порогом земной жизни, как выглядит тот мир, о котором говорят христиане, но о котором ничего доподлинно неизвестно. И, что особенно важно для цветаевской космогонии, как выглядит движение к этому миру, сам переход души в новое состояние.

Разрабатывает свою систему она годами. Сперва наброски, подступы к теме, затем подробное скрупулезное описание итогов ее поисков, раздумий, медитаций. Мир иной, как и все в этом мире, Цветаева познает в слове и через слово. Глубоко и последовательно.

В поэме «Новогоднее» автор прямо задает тему и выпытывает у собеседника — умершего собрата по перу Генриха Мария Рильке: «Не ошиблась, Райнер, рай — гористый?..» Само имя друга и сам факт его смерти подсказывают эти вопросы, делают их уместными: Райнер — тот, кто теперь познал рай.

Но раздумья эти начались задолго до 1927 года, когда это писалось. Как признает сама Цветаева в той же поэме, вопросы эти она начала задавать еще со школьной скамьи: «Сколько раз на школьном табурете: Что за горы там? Какие реки?» И уже тогда появляются первые озарения, первые интуитивные знания о рае: «Тринадцати, в Новодевичьем, поняла: не без- а все-язычен».

Первый подход к теме делался в русле чисто литературной традиции, в колее, проложенной старшими современниками — символистами. Райские сады и Ветроград — важные и хорошо разработанные в Серебряном Веке мотивы. Темы, ставшие по сути каноническими. Описания райских садов у разных символистов настолько схожи, что только специалисты могут сразу понять, чьи это строки — Бальмонта, Брюсова или Вячеслава Иванова. Вот трактовка Бальмонта: «Края всегда повиты душистыми цветами, В них словно сказки скрыты с цветистыми строками. В корнях и мед и млеко, двенадцать свежих рек». А это Брюсов: «Девы, благостно нагие, опустив к земле глаза, встретят странника, как друга, уведут тебя в густые, светлоствольные леса». А это Гумилев: «Мне часто снились райские сады, среди ветвей румяные плоды. Лучи и ангельские голоса, внемировой природы чудеса».
Отдает дань той же традиции Цветаева в самом конце 10-х годов в поэме «Егорушка»: «За тыном райский сад, глядит: кусты в цветах. Меж них скворцы свистят на золотых шестах».

Но общепризнанный и устоявшийся подход к теме Цветаеву перестает устраивать. Возможно, в силу литературоцентричности приведенных текстов: они рождаются из книжной и фольклорной традиции, в них много от лубка и стилизации. Меньше — от собственного религиозного чувства. Много — от старины (как мы ее понимаем), мало — от самовосприятия человека начала бурного 20 века.

 

Научный подход к небу

 

Цветаева выбирает принципиально иной метод. В познании Парадиза она соединяет сразу четыре компоненты. Скрещивает, или, лучше сказать, переплетает средневековые традиции, свой личный метафизический (молитвенный и медитативный) опыт, радикальные (почти футуристические) поиски в области языка и новейшие научно-технические открытия, точнее, прогресс в сфере воздухоплавания.

В 20-х годах космос еще не штурмовали, но уже вовсю готовились к этому, небо благодаря развитию авиации становилось все ближе — и многим тогда казалось, что и к духовным тайнам бытия человечество приближается в прямом смысле, вместе с авиаторами покоряя небо.

Собственная новая теория о христианском космосе излагается в середине 20-х годов в серии самых знаменитых поэм Цветаевой. Эта теория не сформирована априори: она придумывается через поэзию, вырастает из слова.

Уже в первой из поэм этого ряда, «Попытке комнаты» (дописана в начале июня 1926 г.) говорится о готовности автора к новому, особому путешествию. Поэт ждет явления провожатого (который традиционно необходим для путешествия души), называет его Данзасом, как секунданта Пушкина, сопровождавшего его к месту гибели. Автор ожидает свиданья душ, прохождения по коридорам, по окончанию которых она окажется «середь комнаты, с видом Бога — Лиродержца», где потолок поет «всеми ангелами». То есть — в раю.

 

Но самого путешествия еще нет, маршрут намечается пунктирно, как некий эскиз будущей эпохальной картины. Самое значимое в этой попытке одновременно мистического и поэтического познания — это описание того, как «прохождение» в тонкие миры становится возможным. Описывается по сути то, что сейчас назвали бы переходом в измененное сознание или в состояние транса. Автор пишет об исчезновении потолка («потолок достоверно крен дал» и «потолок достоверно плыл»), растворения перегородки между материальным и духовными мирами. Уплывающий потолок — переход к новой системе координат, выход из классической трехмерной.

 

Через месяц закончена развивающая ту же тему «Поэма лестницы». Здесь маршрут из мира сего пролегает не по коридорами, а по лестнице — то есть уже не горизонтально, а вертикально. Лестница на небеса имеет прямые библейские ассоциации, которая Цветаева, мимоходом воспроизводит («Сон Иакова! В старину везло!»). Провожатый назван Гефестом, средством исхода из бытия становится пожар (лестница — пожарная во всех смыслах), потолок снова исчезает — «рухнув» от огня.

Итак, теперь именно пожар — способ ускорения движения героя вверх — в новое небо. Уместно вспомнить, что в 1925-м в США был осуществлен первый в мире запуск ракеты с ЖРД (жидким кислородом и газолином), которая через 10 лет достигнет сверхзвуковой скорости и станет основой современной ракетной техники.

Цветаева, живя в Париже, следила за открытиями в научной сфере и считала уместным упоминать о них в поэмах. Непосредственным поводом для «Поэмы воздуха» становится еще одно научно-техническое достижение — совершенный американским летчиком Чарльзом Линдбергом 21-22 мая 1927 г. первый беспосадочный перелет через Атлантический океан. В начале текста прямо указывается: «в дни Линдберга». Но о «Поэме воздуха» — ниже.

 

Новый провожатый

 

Через полгода после «Поэмы лестницы» путешествие, на которое настраивается Цветаева, совершает близкий ей человек — Эрих Мария Рильке. И оплакивая его в «Новогоднем» (закончено в начале февраля 1927 г.), она в каком-то смысле доверяет Рильке роль своего проводника в царство небесное. Теперь, после полугодовых приготовлений она уже может детальнее говорить о своих озарениях — о том, что именно переживает в раю душа поэта и каково устройство «поэтического парадиза».

Полгода раздумий, прошедших после «Поэмы лестницы», не прошли даром. Она внятно и дерзко начинает постулировать неслыханный для христианства взгляд на устройство небесного царства. «Не один ведь рай, над ним другой ведь Рай? Сужу по Татрам», И далее: «Бог — растущий Баобаб? Не Золотой Людовик — Не один ведь Бог? Над ним — другой ведь Бог?...»

Это неожиданное (если не сказать — еретическое) для христианина представление отсылает на первый взгляд к ведической литературе, индуистскому многобожию, системе, в которой на разных уровнях (планетах) обитают (сосуществуют) отвечающие за разные природные и духовные явления боги и полубоги. Отчасти это напоминает и десять сфирот (сфер) Каббалы — каналов, по которым струится божественный свет, каждый из которых является определенным проявлением Высшей силы — хохма (мудрость), бина (понимание), гвура (величие), хесед (милость) и т.д.

Однако Цветаева настаивает, что остается в лоне христианской церкви и христианских представлений. Уже вначале поэму она перепевает канонический 22-й псалом «На месте злачне, тамо всели мя». Перепевает с намеренным снижением пафоса: «Недоразумение, что злачном — (злачном — жвачном) месте зычном, месте звучном».

Как бы отдав дань молитвослову, она идет дальше: «Рай не может не амфитеатром быть». Это уже воспринимается как отсыл к главному поэтическому трактаку об аде и рае — «Божественной трагедии» Данте. Где высший, десятый круг, обитель Бога, ангела, святых и праведников представляет собой гигантский амфитеатр, в котором души занимают разные уровни (ряды) — в зависимости от степени праведности — и спокойно, неподвижно восседают в белых одеждах. Как в театре, где идет классическая постановка, зрители радостно и торжественно наблюдают природные явления.

Именно наблюдением, по мысли Цветаевой, занят и Рильке — со своей звезды, «приоблокотясь на обод ложи» (далее — другое уточнение: «приоблокотясь на алый обод» — снова видим театр). Правда, поэту открывается не увлекательное, но печальное зрелище — он глядит на острог «с прекрасным видом» (прямой перевод названия местечка Беллевю, где пишется стихотворение Цветаевой) — на «многострадальный этот» свет.

 

Физическое ощущение души

 

Прямой же перекличкой с третьей частью «Божественной комедией» становится начатая еще через несколько месяцев — последняя в этом ряду «Поэма воздуха». Само слово «воздух», употребляемое вместе с числительным — «первый воздух», «третий воздух» — и т. п., соответствует дантову первому, второму и т. д. «небу». И здесь и там в качестве семантической замены используется слово «твердь».

Но Цветаева переосмысливает и пересоздает средневековый «Рай». Данте совместил в своей поэме астрономические и теологические познания, христианский космос у него и теологов средневековья привязан к тому, что в те времена считалось научным. Во времена Данта все еще торжествовала Птолемеева, геоцентрическая система мира. В точном соответствии с ней, с той же последовательностью, в которой отстоят от Земли (от Земли, а не от Солнца) другие планеты и небесные тела у Птолемея, поэт расселяет души праведников; в этой же последовательности и происходит путешествие автора по маршруту «Земля — Рай». Сперва он долетает до сферы Луны, затем до Меркурия, Венеры, и т. д., за ними следуют сферы неподвижных звёзд и хрустальная, — за хрустальной сферой расположен Эмпирей,— бесконечная область, населённая блаженными, созерцающими Бога,— последняя сфера, дающая жизнь всему сущему. Научные и мистические познания здесь также переплетены: девятое небо, хрустальная сфера, вращается со скоростью света, являясь Перводвигателем — источником движения всех остальных сфер, в то время как Эмпирей является абсолютно неподвижным небом, просто «твердью». При этом скорость вращения и масса небесных тел зависят (в прямой пропорции) от святости данного неба и его обитателей. Герой же поэмы наблюдает здесь не только проявления духа, но и атмосферные и космические явления — радуги, кометы, звездопады и т. п.

Хотя непосредственным поводом для «Поэмы воздуха» и становится, как уже было сказано, беспосадочный перелет через Атлантический океан, средневековый космос реконструируется не с точки зрения новейших научно-технических достижений — об этом речи вообще не идет — а поэтически и метафизически. Цветаева на сей раз полностью освобождает христианский рай от каких-либо ассоциаций с астрономией и физикой — ибо всякая наука о материальном бессмысленна и недействительна в нематериальных мирах. Ее задача — передать, если уместно такое выражение, «физическое ощущение души» — на каждом витке духовного подъема, на каждой из сфер («воздухов») царства небесного.

При этом внешне повторяется сюжетная канва «Рая» Данте — душа автора, ведомая проводником, перемещается от сферы к сферы вплоть до последней — абсолютно неподвижной («Кончен воздух. Твердь»), пытаясь постичь и описать состояние, испытанное на каждом уровне восхождения.

Сколько всего небес в цветаевском космосе — неизвестно, но очевидно, что не менее восьми, не исключено, что и десять, как у Данте. Цветаева упоминает «первый воздух», «третий воздух», «пятый воздух», затем седьмой (заметим, что используются только нечетные числа) и наконец говорит о достигнутой «тверди». Между всеми этапами описываются разнообразные состояния души, подразумевающие, что она достигает и других сфер (под четными номерами), о которых Цветаева не упоминает, предоставляя читателям возможность дорисовать картину самим.

Свойство первого, нижнего воздуха — его густота: душа, освобождаясь от тела, проходит через огромное сопротивление («как сквозь рожь»). Возможно, это ассоциируется с плотными слоями атмосферы, которые преодолевает летчик — но на дальнейшее повествование атмосферные и природные явления (в отличие от Данте) почти не влияют. В следующем слое она обретает невесомость и теряет все признаки живого тела: она перестает дышать, весить, слышать («оттяготела»). Это конец страданиям и конец воспоминаниям (в последний раз вспоминаются «сыпняк в Москве» и другие приметы доэмигрантского быта).

Движение становится все легче — и «третий воздух пуст» (а не густ, как первый).

Далее душа окончательно расстается с телом — «старая потеря тела через воду» (скорее всего, имеется в виду крещение — но крещение на каком-то новом уровне, посмертное). Но если физические ощущения пропадают, то все органы поэтических, творческих чувств, напротив, обостряются и приумножаются: умерший попадает в идеальное место для творчества. Где воздух «цедче сита творческого», и «глаза гетевского», и «слуха рильковского». Где «шепчет Бог, своей — страшася мощи». Где ухо становится «чистым духом» и «чистым слухом».

Наконец, достигнув седьмого неба, Цветаева провозглашает: «основа мира — лирика». На этом небе «дитя — в отца»: то есть поэт обнаруживает всю свою божественную природу.

По сути цветаевский парадиз, ее совершенный космос — это рай для поэтов, сфера высшей, идеальной реализации его творческой энергии.

«Поэма воздуха» бросает новый свет на мотивы предыдущего произведения — «Новогоднего», где описаны другие составляющие цветаевского рая. Который «не без-, а все-язычен». И не «тот свет» — а «наш свет», область поэтов. Где дается новый «ряд значений и созвучий новых». И где, возвращаясь к «Поэме воздуха», — «полное владычества лба» (голова с крыльями): полное торжество поэтической мысли. И одновременно ее полное одухотворение: когда шпиль готического храма нагоняет собственный смысл (происходит соединение духа и разума).

 

О Рае — непосредственно Дантовом — последние дневниковые записи Цветаевой на чужбине. Точнее, уже на палубе корабля «Мария Ульянова», возвращавшего ее на родину в июне 1939 года. «Прочла в Nouv<ells> Litteraires («Новости литературы») — замеч<ательно> о Рае Данте. А я думала — скука. Счастлива, что у меня есть Данте — проз<аический> перевод avec texte en regard (с подстрочником), старый. Прочту — Парадиз». (Илья Фаликов. «Марина Цветаева. Твоя неласковая ласточка», Мск. «Молодая гвардия». 2017 г.)

Из этого признания можно сделать два интересных заключения. Одно такое: первоисточник Цветаева или не читала, или читала мельком (не дочитала). То есть, получается, что собственно Дантов Рай, ассоциаций с которым так много, в особенности в последней из этого ряда поэма, в оригинале ей хорошо известен не было. Этот парадокс требует, возможно, отдельного исследования, но по крайней мере очевидно: все мировое искусство так густо настоено на «Божественной комедии», что не обязательно знать ее в оригинале, чтобы аппелировать к ней.

Но более важен для нас другой вывод из дневникового признания: эта тема волновала ее всегда, со школьной скамьи, интерес был серьезным и не угасал до последних лет жизни.

 

Максим Гликин, поэт, писатель, журналист. Заместитель главного редактора телеканала «Дождь». Родился в 1969 г. в Москве. Окончил МИИТ. Член Союза писателей Москвы, лауреат премии журнала «Дети Ра». Автор трех книг публицистической прозы и сборников стихов «Я — метролль», «35 времен года» и «Сдается угол». Стихи и эссе публиковались в журналах «Знамя», «Юность», «Дети Ра», «Арион», «Дружба народов», «Крещатик», «Зинзивер», «Плавучий мост», «Литерратура» и др. Организатор литературных акций и фестивалей в рамках проектов Клуба кураторов литфестивалей России.

10.10.20183 042
  • 3
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться