литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
23.12.20181 975
Автор: Владимир Гандельсман Категория: Литературная кухня

Море волнуется раз...

Айвазовский. Корабль

О книге Валерия Черешни «Узнавание»

 

1

 

Когда с человеком происходят самые главные вещи, он либо молчит, либо изъясняется кратко и просто. Мы помним по школе, как глупо перегруженная дробь сокращается до ясного выражения. Если же ясно и просто, как в книге Валерия Черешни, то и рассуждать о ней следует не в литературоведческих терминах, вообще не в терминах, а по-человечески.

Переживания красоты, одиночества, любви или горя — они и есть сокращение замутнённой житейской «дроби» — не спрашивают быть им или не быть, и нечестность тут невозможна. Но вот найти адекватную форму выражения, то есть сделать так, чтобы слово не вырядилось в тряпки и не выродилось в ту повседневно-суетливую полуправду, которой бежало, удаётся далеко не всем.

В этой книге, особенно в начале, мы видим блуждание между воплощением, когда ты человек, знающий своё ремесло (и здесь всегда есть сомнение: правда ли, знаю и знаю ли правду?) и развоплощением, когда ты — человек в чистом виде, без каких-либо прилагательных и существительных добавок (и это — последняя и несомненная правда).

Простая притча. Какой-то важный господин хотел прийти к учителю дзен и передал через слугу визитную карточку — «Китагаки, губернатор Киото». Учитель сказал: «Не знаю такого. Пусть убирается вон». Тогда губернатор (он был сообразительный) оставил на карточке только имя. И был, конечно же, принят.

Воплощение в первой части то обретает силу и, забывая своё странное и намеренное, как кажется автору, происхождение, становится органичным, вровень с дыханием, то словно бы себя теряет, не теряя дара речи и, кстати, не почитая её в подобные мгновения даром. Между тем, в этой обнаженной пульсации, происходящей на наших глазах, своеобразие поэтического дара Валерия Черешни.

С одной стороны, неуверенность — но и непреклонное следование ей или преследование её словом. Неуверенность как верность себе. С другой стороны, уверенность и даже спокойная и твёрдая поступь, когда оглядываться и предавать своё творение нельзя, потому что  сейчас оно верховодит тобой, а не наоборот. Пустился в путь — теперь поздно воротить оглобли, он тебя ведёт, а ты изволь хранить ему верность. «И всё ещё одной ногой в могиле, / с её бесцветным привкусом свинца, / как Лазарь, повинуясь строгой силе, / к живым уходишь прочь от мертвеца».

Неусыпный и испытующий досмотр — жив я или нет, здесь или не очень, беспощадная внимательность к себе — вот один из лейтмотивов первой части. Есть в этом что-то от настройки инструментов перед началом симфонического концерта. Перед началом странствия длиной в жизнь. В стихотворении «Путешествие» сказано:

 

...как безумно в тигле подростка кипело

ожиданье чуда, желанье славы

пополам с прозрачным и чистым напевом,

что донёсся бризом, над морем рея...

 

Что ж, назову первую часть «Море волнуется раз...»

 

2

 

Переходя ко второй части, оговорюсь, что в книге нет строгого и последовательного движения от стихов с рефлексией (стихов-«настроек») к стихам без оглядки, и если я акцентирую тот или иной лейб-гвардии лейтмотив, то делаю это для гармоничности и стройности своего текста.

Память появляется с исчезновением береговой полосы, и стихи — точнее любого измерительного прибора фиксируют: эта жизнь кончилась, началась другая. Потому что прошлое, прояснённое и обретающее объём, начинает возмещать своё исчезновение, и возмещает сторицей, в стихах. «После стыдной суеты забвенья / прошлое становится всегдашним».

В разделе, где представлены стихи из книги «Шёпот Акакия», этот шаг ощутим с первых строк. Память — блудный сын (сказать «дочь» вроде грамотнее, но не тут-то было), вернувшийся и прильнувший к своим истокам. «Ты — блудный сын, которого влекло / наружное пространство, что легло / непоправимо долгим расставаньем; / ты смотришь сквозь прозрачное стекло: / стекает капля, поднято весло, / и ты согласен с этим расстояньем».

Сердцевинная часть книги смотрит, как и положено двуликому Янусу, в прошлое и в будущее. Прошлое — это не только детство, но и культура прошлого. Поэтому здесь столько живописцев: Лоррен, Беллини, Джорджоне, Рубенс, Дюфи, Рембрандт, Чима да Конельяно... Живопись расширяет пространство и продлевает его за пределы, доступные физическому зрению.

Поэтому здесь вечные сюжеты: «Король Лир», «Пророк», «Рим», «Одиссей», «Эвридика», «Шёпот Акакия...», «Иов». Здесь дышит и наплывает, как светлые облака, культурная память.

 

Шершавых стен и голубого дня

тезеевы спасительные нити,

вы, средиземноморская родня,

слепивших нас, как облака, событий.

 

Здесь стихи, посвящённые Мандельштаму, и это обращение к поэту, которому автор благодарен и обязан более, чем кому-либо. Не случайно рядом звучит в своём развитии тема совести, в унисон мандельштамовскому зачину: «Может быть, это точка безумия, может быть, это совесть твоя...» Речь идёт об огромном событии восстановления жизни, о её воскрешении и о том, чтобы «не спугнуть» её чистых линий, которые должны собраться воедино. У Валерия Черешни это формулируется по-разному. Например, вот так:

 

Бледный холодный блик,

светлое дно покоя.

Сдвиг

мёртвого в живое.

 

В частном случае сдвиг совершают строки, звуки и смыслы слов, сходящиеся в едином стихотворении и воскрешающие жизнь, и эту работу следует выполнить на совесть.

А будущее? Есть провидческая память будущего? Есть. То, что было воображаемым странствием по Италии или Греции, где путеводителями были живопись, проза, поэзия, обернётся странствием реальным. В стихотворении «По дороге в школу» мальчика «на автобусном сидении укачивает / простая вера в ласковое будущее».

 

Если шторы раздвинуть — увидишь лес,

если лес раздвинуть — увидишь море:

что-то детское в этом движении есть,

примиряющее со злом,

успокаивающее в горе.

 

Раз так, то золотую середину назову «Море волнуется два...»

 

3

 

Состояние, когда путь ведёт, отвоёвывая себе всё большее пространство, торжествует в последней части книги «Настоящее продолженное». И это не случайно, поскольку автор становится путешественником (он стал им ещё во второй части), видящим не на картинках, а воочию другие страны и другую, прежде всего средиземноморскую, культуру. И осмысляет и преображает её, столь знакомую по книгам или фильмам. Появляются запечатлённые странствия, а с ними миф, мифология, Греция, Еврипид, Медея... Да, он помнит «страх насовсем попасться в плен / наплыва ясности минутной», и страх этот «подсунуть норовит взамен / слова, в их яркости лоскутной». Но далее звучит не укор себе по случаю такой подмены, а уверенное: «Люби их полновесный блеск...»

Длится книга, путешествие слов. «Я не могу забыть, что слово что-то значит, что смысл его во тьме звериной плачет...»

Хранить верность традиции — значит быть верным себе. Верность себе, своему голосу, каков бы он ни был, — бесстрашный, но чуть ли не единственный урок, который можно извлечь и в данном случае извлечён из опыта предшественников. Версификатор говорит поэтическим языком, поэт — человеческим. То есть, по сути, у поэта нет накатанных форм, его язык не столь расторопен в своём строительстве. Свобода версификатора — вид душевной рассеянности. Профессионалом можно стать только от полного равнодушия к себе, от иллюзии свободы и изобилия жизни, от опьянения. Свобода поэта — это свобода от насилия над своим дарованием, от соблазна быть больше, чем он есть, от превышения своих полномочий и претензий на всеохватность и всемирность. Свобода поэта — сплошная необходимость. Никакой дионисийской роскоши и технических рекордов. Странность поэта — не есть опьянение, наоборот — необычайная ясность и трезвость.

В случае Валерия Черешни, если не вдаваться в подробный цитатный разбор, я бы отметил спокойное достоинство и равновесие его лучших стихов, их внутреннее освещение, их сосредоточенную энергию, выстраданно накопленную, не растрачиваемую по ходу письма. Я бы отметил его целостное мировоззрение и физическое присутствие интонации. Нормативность лексики, синтаксиса, того неизбежного минимума приёмов (рифма, метр) при уникальности взгляда — возможно, самый гармоничный гарант высокого искусства: его демократичность (разночинность, в мандельштамовском смысле), доступность его языка, принципиальная читаемость — и его аристократичность, непреклонность природно-редкого и потому странного зрения.

«Нам не дано предугадать...» Есть ли провидческая память будущего? Есть.

Память будущего была заложена в городе, откуда поэт родом — в Одессе, в том месте, где когда-то располагалась древнегреческая колония.

 

Только Греции маленький ослик

и выводит на правильный путь,

где даётся сполна хлебнуть

 

соль скитаний и боль трагедий,

груз чужбины и вкус её снеди,

да привольного моря сети,

так стянувшие острова,

что уловом Земля жива

до сих пор.

 

«Море волнуется три...» Читатель над книгой замри.

 

Подборка стихотворений Валерия Черешни в "Этажах":

"Собака тоскует в трамвае"

 

Владимир Гандельсман родился в 1948 г. в Ленинграде, закончил электротехнический вуз, работал кочегаром, сторожем, гидом, грузчиком и т. д. С 1991 года живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Поэт и переводчик, автор полутора десятков стихотворных сборников; многочисленных публикаций в русскоязычных журналах; переводов из Шекспира (сонеты и «Макбет»), Льюиса Кэрролла, Уоллеса Стивенса, Джеймса Меррилла, Ричарда Уилбера, Имона Греннана, Энтони Хекта, Томаса Венцловы. 

 

23.12.20181 975
  • 2
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться