литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

05.12.20151932
Автор: Максим Жуков Категория: Поэзия

Кладбищенская элегия

Кладбищенская элегия

 

Как при входе в Новодевичье

Повстречались два кота, –

Словно в песнях Макаревича, –

Хуета и маета.

 

Чтоб помериться силёнками

Повстречались те коты,

Где качают головёнками

Над могилами цветы.

 

Осень светлая, воздушная,

Как во сне или в мечтах,

Словно вера простодушная

В мир, стоящий на котах.

 

У последней тихой пристани,

Друг за другом в аккурат,

Либералы с коммунистами

Меж дворянами лежат.

 

Кто голубенький, кто аленький –

Всё равно – среди могил

Тихо вылез карлик маленький

И часы остановил.

 

Скоро снег повалит хлопьями;

Но пока ещё – легки –

Меж крестами и надгробьями

Доцветают ноготки.

 

* * *

 

Ряды кариатид меж столиками в зале,

Где сцена, микрофон и рампа без огней;

Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,

И подпевал тапёр всё глуше, всё пьяней.

 

Ты пела до зари, как канарейка в клетке

(Надеюсь, этот штамп читатели простят).

Бухали калдыри, визжали профурсетки,

И за двойным окном луной был полон сад.

 

Пока не пробил час, – в объедках рататуя

Танцующий в дыму ламбаду и фокстрот,

Излишне горячась, толкаясь и быкуя, –

Догуливал свое уралвагонзавод.

 

Сама себе закон, в слезах изнемогая,

Ты пела о любви – всё тише, всё слабей.

Гремя под потолком и жалости не зная,

Мне голос был – он звал: «Забудь её, забей!

 

Не будучи знаком ни шапочно, ни близко,

Ты думал, будет с ней и просто, и легко?»

Я отвечал кивком. «В притонах Сан-Франциско»

Наигрывал тапёр, как полный ебанько.

 

Тарам-тарам-тарам – в пылу цыганских арий

Поклонники её – соперники мои…

В саду был ресторан, за садом дельфинарий,

За ними порт и рейд, на рейде корабли.

 

И дела нет важней, чем выйти на поклоны;

Нет счастья, нет измен – есть только вечный драйв,

Есть рампа без огней и дама у колонны:

По виду (и вообще) – типичная sex-wife.

 

Под солнцем и луной не изменяя градус,

Не требуя любви и верности взамен,

Мелодией одной звучат печаль и радость…

Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.

 

* * *

 

Отгрохотал ХХ век над городком неприхотливым,

Где человека человек нет-нет, да и пошлёт за пивом.

 

Периферийная среда и быт с унылым постоянством;

Я помню времечко, когда я на проспекте жил Рязанском,

 

Что тоже было – не фонтан: ларьки, торгующие водкой,

И приходящих пара дам – с Марксистской и Автозаводской.

 

Я стал по глупости женат; потом развёлся «с этой коброй»;

И был, конечно, ебанат, но ебанат простой и добрый.

 

Но чу! Московская звезда сменилась солнцем над заливом;

Я сам не знаю – как, когда, но вот я здесь… иду за пивом.

 

Принёс – и ослабел, и лёг… Да, пиво – яд! Не в том ли искус,

Чтоб человек напиться мог и бегал за угол в гибискус? –

 

Где лежаки на пляже в ряд, где пахнет коркою арбузной;

Где мне привиделся закат над Удальцова с Профсоюзной.

 

Курортный роман(с)

 

Прощается с девочкой мальчик, она, если любит – поймёт.

Играя огнями, вокзальчик отправки курьерского ждёт.

Чем ветер из Турции круче, тем толще у берега лёд.

Кольцо Соломоново учит, что всё это – тоже пройдёт.

 

Но евпаторийский, не свитский, под вечнозеленой звездой

Мерцает залив Каламитский холодной и темной водой.

И чтобы сродниться с эпохой, твержу, как в бреду, как во сне:

Мне по хую, по хую, похуй! И всё же, не по хую мне…

 

Не ведая как, по-каковски я здесь говорю вкось и вкривь,

Но мне отпускает в киоске, похожая на Суламифь

Скучающая продавщица – помятый стаканчик, вино…

И что ещё может случиться, когда всё случилось давно?..

 

Вполне предсказуем финальчик, и вряд ли назад прилетит

Простившийся с девочкой мальчик. Она никогда не простит –

Пойдёт целоваться «со всяким», вокзал обходя стороной,

На пирс, где заржавленный бакен качает в волнах головой.

 

Где яхта с огнем на бушприте встречает гостей под «шансон».

Над городом тёмным – смотрите! – наполнилось небо свинцом.

И волны блестят нержавейкой, когда забегают под лёд,

И чайка печальной еврейкой по кромке прибоя бредёт.

 

И весь в угасающих бликах, как некогда Русью Мамай,

Идёт, спотыкаясь на стыках, татаро-монгольский трамвай.

Он в сварочных швах многолетних и в краске, облезшей на треть.

Он в парк убывает, последний… И мне на него не успеть.

 

И путь рассчитав до минуты, составив решительный план,

По «самое некуда вдутый», домой семенит наркоман;

В значении равновеликом – мы схожи, как выдох и вдох:

Я в сеть выходящий под ником и жаждущий смены эпох (!),

 

И он – переполненный мукой и болью, испытанной им, –

Как я, притворяется сукой, но выбрал другой псевдоним.

И всё это: девочка, мальчик, и я с наркоманом во тьме,

И пирс, и заснувший вокзальчик, и всё, что не по хую мне –

 

Скользя, как по лезвию бритвы, и перемещаясь впотьмах,

Как минимум – стоит молитвы, с которою мы на устах

Тревожим порой Богоматерь под утро, когда синева

Над морем, как грязная скатерть, и в воздухе вязнут слова.

 

Пусть видит прибрежную сизость и морось на грешном лице.

И пусть это будет – как низость! Как страшная низость – в конце.


На железной дороге

 

Чужую веру проповедую: у трёх вокзалов на ветру

Стою со шлюхами беседую, за жизнь гнилые тёрки тру.

Повсюду слякоть невозможная, в лучах заката витражи;

Тоска железная, дорожная; менты, носильщики, бомжи.

 

И воробьи вокзальной мафией, с отвагой праведной в груди

Ларьки штурмуют с порнографией – на VHS и DVD.

Негоциант в кафе с бандосами лэптоп засовывает в кейс;

Не подходите к ним с вопросами – поберегите честь и фэйс.

 

И нагадав судьбу чудесную, попав и в тему и в струю,

Цыганка крутится одесную. – Спляши, цыганка, жизнь мою!

И долго длится пляс пугающий на фоне меркнущих небес;

Три ярких глаза набегающих, платформа длинная, навес…

 

Где проводниц духи игривые заволокли туманом зал,

Таджики, люди молчаливые, метут вокзальный Тадж-Махал;

Им по ночам не снятся гурии, как мне сказал один «хайям»:

– Пошли вы на хрен все, в натуре, и – пошел бы на хрен я и сам.

 

Над Ленинградским туча движется и над Казанским вразнобой

По облакам на небе пишется моя история с тобой;

Она такая затрапезная, хотя сияет с высоты;

Тоска дорожная, железная; бомжи, носильщики, менты.

 

Патриотический роман(с)

 

Почти ничего не осталось от той, что любила меня,

Быть может, лишь самая малость, какая-то, в общем, фигня;

Ничтожная жалкая доля от чувств, что питала она:

Навязчивый вкус алкоголя; рельеф обнажённого дна.

 

Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим;

Внизу, среди впадин и трещин, во тьме отступивших глубин,

Доверчиво, просто, по-детски сказала, прощаясь, она:

«Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».

 

Я век коротал в бессознанке, но чуял, как гад, каждый ход.

Прощание пьяной славянки запомнил без знания нот.

На смену большому запою, приходит последний запой (?);

А мы остаёмся с тобою, а мы остаёмся с тобой,

 

На самых тяжёлых работах во имя Крутого Бабла;

Я век проходил в идиотах; ты медленно рядышком шла.

Меняя своё на чужое, чужое опять на своё,

Мы вышли вдвоём из запоя… Почти не осталось её.

 

Щекой прижимаясь к отчизне, в себе проклиная раба,

Мы жили при социализме, а это такая судьба,

Когда ежедневную лажу гурьбой повсеместно творят…

И делают то, что прикажут, и действуют так, как велят.

 

Летят перелётные птицы по небу во множество стран,

Но мы не привыкли стремиться за ними… ты помнишь, как нам

Не часто решать дозволялось в какие лететь ебеня?

Почти ничего не осталось от той, что любила меня.

 

Все трещины, впадины, ямки: рельеф обнажённого дна;

Прощание пьяной славянки; родная моя сторона;

Простые, но важные вещи – как воздух, как гемоглобин.

Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим.

 

Где рухнула первооснова, там нет никого, ничего:

Мы не полюбили чужого, но отдали часть своего.

Уверенно, гордо, красиво – не знаю, какого рожна:

«Таков нарратив позитива», – сказала, прощаясь, она.

 

Быть может, лишь самая малость – и кончится это кино:

Унылый столичный артхаус, типичное, в общем, говно,

Но нам от него не укрыться в осенней дали голубой,

Летят перелётные птицы, а мы остаёмся с тобой.

 

                 

 

Максим Жуков родился в 1968 году в Москве. Поэт, прозаик, журналист. Постоянно живет в Евпатории. Выбрал "провинцию у моря". Выпустил в московских издательствах три книги. Но, как ни странно, столица его не особо жаловала в плане литературных наград, а вот Санкт-Петербург — напротив; здесь он стал лауреатом конкурса Таmizdat (2007), победителем конкурса "Заблудившийся трамвай" (2012) и обладателем Григорьевской поэтической премии (2013). По логике вещей, следовало бы осесть на благосклонных к нему берегах Невы, а он верен Крыму. В интервью обычно сетует на то, что любовь к инвективной лексике препятствует публикации его лучших стихов в российских СМИ.

05.12.20151932
  • 4
Комментарии
Booking.com
помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 500.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №1 (13) март 2019




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться