литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

04.10.2019823
Автор: Лена Берсон Категория: Поэзия

Речь в моей голове

Мышкин идет на Витебский, едет в Пушкин

 

Мышкин идет на Витебский, едет в Пушкин.

Пушкин идет на Щелковский, едет в Мышкин.

Выйдешь из дома — слежка, войдешь — прослушка.

Книжку откроешь, тянет открыть винишко.

 

Риттер фон Герстнер в куртке из рыжей кожи,

Прямо заметил: «Сколько ни гонорейся,

Но я страны не знаю другой такой же,

Где бы тянуло так же прилечь на рельсы,

 

Мягкой щекой прижаться к стальной подушке».

Как, замирая в страхе узнать знакомых,

Мышкин, качаясь в тамбуре, едет в Пушкин.

Пушкин, теряя шапку, бежит к парому.

 

Надо уехать, чтобы куда подальше.

Чтоб никого не встретить, сглотнув одышку,

Чтобы прижаться к теплому боку дачи,

Где над горячим чаем темнеет Мышкин.

 

Сколько сирени в Царском Селе срывают,

Как хлопотливы утки Адмиралтейства!

Мышкин свое Отечество отбывает

Не за себя, конечно, за нас, за тех, кто.

 

Волга глядится в Пушкина — что-то выйдет

С мелкою зыбью, рябью, обрыбком денег?

В липовой кори день царскосельский выпит.

Что же нам делать, господи, что же делать.

 

****

Вторая смена, поздний вечер.

Я жду её, но не отвечу,

Когда она заговорит.

Мне фартук мал, а платье колет,

Мне скучно дома, тошно в школе.

Непостижимый алгоритм.

 

Она жила вблизи вокзала.

Я у неё в гостях бывала,

Нам было некуда пойти.

Скрещенье скорого с товарным.

— Постой, куда?

— Курнём, давай, ну!

Куда-то к третьему пути.

 

Как отношенья развивались?

Толклись в прихожей, разувались,

Входили в комнату в носках.

Собака с кошкой лезли в руки,

Подруга матери подруги

Крутила пальцем у виска.

 

На двери не было задвижки.

Мы с полки доставали книжки

На случай, если кто войдёт.

И, открывая где попало,

Она то Пушкина читала,

А то — про вересковый мёд.

 

Плед на ее диване скомкав,

В лиловых мартовских потёмках

Мы хохотали на износ.

А в десять, презирая фатум,

Я шла по первому асфальту,

Как по воде Иисус Христос.

 

****

Когда тебе пять или шесть, ты помнишь снежок и барак,

Холодный автобус без мест, собачью морозную шерсть,

А каждый добытый ништяк в отзывчивый валится мрак,

Когда тебе пять или шесть.

 

Ты в школу — за окнами ночь, обратно — зима и зима,

Ты нянчишь на шее ключи — тяжелый фамильный тотем,

Ты прячешься или бежишь, когда подбирается тьма,

А помнить не надо, зачем.

 

Но, скажем, в канун ноября ты в лестничный куришь пролет,

И тянет сухим сквозняком в басовом ключе этажа.

Знаменами хлещет окно, из комнаты мама зовет,

А жизнь подступает, дрожа.

 

Пока ты глотаешь до слез туземный доходчивый дым,

Пока ты не видишь ни в чем ни силы своей, ни вины,

Она подступает, смеясь, и путь ее неисследим,

И руки ее холодны.

 

Она к батарее прильнет, чтоб злые лопатки согреть,

И куртка на рыбьем меху, и шапка смешная на ней.

Но память, готовясь беречь, плетет ювелирную сеть,

Беречь до скончания дней.

 

«На кухне у нас ничего, но угол еще не обжит,

Мы ночью завесим окно и дышим, как будто бы спим».

Ты думаешь: шапка лежит, забвению не подлежит,

И дергаешь горлом слепым.

 

****

Мы шли, и шли, и шли, но выжили не те,

Кто выложил монет поболе, чем другие,

Не тот, кто слаще ел, кто видел в темноте,

Кто не вступал в конфликт назло драматургии,

 

Не те, кого не мог достать холодный дождь,

Бегущий по хребту, как по ступеням храма,

Не те, кто (нет, не те), решившись на грабеж,

Мертвы, и потому давно не имут сраму,

 

А вот, смотри, одна — ну девочка почти,

Срываемая в путь упрямою тревогой,

Но как легко прошла по этому пути,

Должно быть, потому, что весила немного.

 

Подходишь к ней: «Ну как? Такой усталый вид!

Не падаешь ли с ног? Не утомила ноша?»

«Сплю мало, — говорит, — но сон мой не болит,

Ложится, как покров, на ослика и лошадь.

 

И даже до утра им, кажется, тепло,

Дыханье их дрожит, как маленькое знамя.

Как будто ничего плохого не смогло

До самого конца уже случиться с нами».

 

****

Помнишь Тбилиси? В припадке тепла

Нона вела нас, куда б ни вела,

Но не сердилась, а мы не спешили.

Видишь сквозь марлю — чужое жилье,

Нону, точней, очертанье ее,

В дрогнувшей сепии Гудиашвили?

 

Помнишь, мы на руки пу́ри берем —

Ласковый хлеб под холодным дождем?

Дождь оставляет тяжелые пятна

Возле остывших под вечер ворот.

Хлеб согревает, дождь — наоборот.

Жизнь упоительна, смерть непонятна.

 

К ночи, снимая полдневный нагар,

Нехотя тонет в тени Авлабар.

Слабо мерцают торговые точки,

Выгнувшись на тротуаре кривом.

Бьется акация желтым крылом.

Вьются в стакане сухие листочки.

 

Нона, наверно, не станет и нас.

Но не сейчас, не сейчас, не сейчас.

Пересыпая запретные вишни,

Мы погибаем, но так по чуть-чуть,

Чтобы случайно его не спугнуть —

Долгое лето, творимое в вышних.

 

Если на нас невозможно играть,

Что с нами делать, куда нас девать?

Стихнув над миской с вишневой печатью,

Видишь сквозь марлю-дырявую сеть

В глиняной комнате вовсе не смерть —

Жизнь в опрокинутом шелковом платье.

 

****

В нашей школе родителей просят к спектаклю по Чехову

Принести барахла — из того, от чего вы уехали:

Скажем, бабушкин жемчуг, не жемчуг — так шляпу с вуалькою,

Ну, не шляпу, хоть гребень — короче, чего там не жалко вам.

Что там было у вас, вам виднее, ведь вы же оттуда —

Из вишневого сада у вас и ковры, и посуда.

 

Это шелковый остов платка из побега иркутского ли —

Эти серые крылья еще мою маму укутывали.

Это — шар с фотографией: мама и папа в Прибалтике.

Два диплома с отличием к этому шару прибавьте-ка.

Все сокровища наши, знакомые с самого детства.

Пепел нашего сада от Серпухова до Одессы.

 

Его слабые тени, его неживые растения,

Этот лакомый город с подземным его средостением,

С потускневшими мифами, с перегоревшими тайнами,

Это все, что не взято, все то, что так щедро оставлено

Для потешного войска с его несмешными потехами.

У меня ничего не осталось для вашего Чехова.

 

У меня ничего не осталось, а то, что останется,

То развеется так незаметно, как прежде — состарится.

Вроде трех тополей, вроде облака, озера, башни,

Утомится топорщить погоны, раскачивать банты,

Как больной, разодетый сиделкой вслепую, без промаха,

Утомившись подобием жизни, качнется к черемухе.

 

***

Я думала, дом — крахмальная простыня.

Я думала, белая скатерть, а то и две.

А вышло, что дом у меня —

Речь в моей голове.

 

Дом, окнами внутрь — бельем во двор.

С каких это пор

Я стала бояться своих потерь

Так утомительно, как теперь?

 

Все время касаться рукой —

Дышат ли те, кто возле?

Когда и на кой

Я стала настолько взрослой?

 

Лена Берсон. Окончила журфак МГУ, в 1991–1996 году была соредактором газеты "Шарманщик" при Театре музыки и поэзии Елены Камбуровой. С 1999-го года живет в Израиле, редактор новостного сайта. Подборки стихов выходили в журналах "Арион", "7 искусств", "Складчина", "45-я параллель", "Иерусалимский журнал", альманахе издательства "Скифия" (Санкт-Петербург).

04.10.2019823
  • 3
Комментарии
  1. юлия шестова 05.10.2019 в 09:01
    • 0
    Не собиралась читать-перечитала дважды.Я так не умею -слишком сложно.Но открывает что-то внутри как отрывается корка на едва зажившей ране.Вроде и не очень больно уже но сосредотачиваешься на этом.Машет крылом акация...Дышат ли те кто возле? Ну последнее -это вообще...нет слов!
Booking.com
помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 700.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №3 (15) сентябрь 2019




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться