литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
06.03.20203 889
Автор: Григорий Каковкин Категория: Проза

Короткая жизнь

Иллюстрация Александры Николаенко

Из цикла рассказов «КОРОТКАЯ ЖИЗНЬ»

 

Завтрак, обед, ужин

 

Я женат дважды. У меня вторая жена. Вторая — я на разный лад произношу это слово по десять раз на день.

Мне кричат из кухни:

— Все готово…

Это — она, ее голос. Я удивляюсь тому, что он именно такой, что я его буду слышать теперь всегда, может быть даже до конца жизни. Я удивляюсь тому, что несколько лет назад, точно так же мне кричала из кухни другая женщина, и я так же нехотя, как и сегодня, отрывался от своих дел и шел. Теперь меня приглашает, зовет завтракать незнакомая, неизвестная, непонятная женщина. Та, которую я называю — моя вторая жена.

Она нравится всем. Хороший, легкий человек. Таких теперь немного. Она умеет молчать, а иной раз она неудержимая болтунья — человек тысячи анекдотов. Я еще не знаю, что в ней правда, а что нет, но несколько месяцев назад я почему-то неожиданно решил поставить в этом долгом вопросе точку: из любовницы она стала женой. Теперь, засыпая рядом с моей новой женой, я перед сном говорю себе, как бы возражая кому-то — нет, нет, с ней можно отлично жить.

Она прекрасно готовит, и привезла ко мне в дом вместе со своими вещами, наверное, два десятка приправ, названий которых я даже не слышал. Она очень аккуратна — это качество я бы назвал в ней первейшим. До этого я жил очень необдуманно, грязно, в вечном беспорядке, на который было достаточно причин. Теперь, когда она говорит:

— Дорогой, все готово, быстрее же…

Я знаю, все действительно готово, все разложено, так как я люблю и, иногда, мне кажется так, как я хотел всю жизнь.

Моя первая жена была полная. Не толстая, но такая, которой всегда надо следить за собой, иначе, она тут же переползала в следующий размер. Как мне надоели эти разговоры о всевозможных диетах! Ей всегда так хотелось есть, моей первой жене.

Я смотрю на свою вторую, как это говорят, «спутницу жизни» и удивляюсь ее худобе, ее мальчишеской фигуре, ее расторопности, ее милому и ничем не чреватому обжорству. Она съедает четверть соленого огурца, бутерброд с красной икрой, так она называет кулинарную хитрость, какой-то совершенно сумасшедший рецепт — морковь с орехами и с селедкой, это действительно напоминает икру. Потом яйца, запеченные в кусочках черного хлеба — до этого я так никогда не ел, затем чай, тоже заваренный с какими-то хитростями. И еще один бутерброд с сыром. Такой у нас завтрак.

Когда я женился в первый раз, я думал, что главное, чтобы меня любили, ведь если тебя любят, значит — все. Тут я ставил точку. Теперь я так не считаю. Один мой приятель, когда я женился пятнадцать лет назад, говорил мне, что жена должна быть такой: если умрешь — будешь знать — она твоему ребенку может дать то же, что и ты. Тогда мне это показалось очень мудрым. В общем, это, наверное, правильно. Но если не умрешь? И все будет хорошо? Тогда все равно неизвестно, почему мы выбираем именно эту женщину и решаем жить именно с ней, почему она становится женой? Жить с женщиной — только за тем, что она может дать ребенку то же, что дашь ты — зачем? Здесь, в этом вопросе ничего не понятно.

Вторая жена. Вторая. Если бы для нее это не могло быть обидно, я так бы и звал ее, не по имени, не так как ей нравится — ласково, я бы звал ее — вторая жена.

Я смотрю на нее — она замечательна.

— Тебе положить твое любимое варенье?

Она приготовила варенье из апельсиновых корочек — это очень вкусно и экономно!

— Спасибо. У меня никогда не было такой жены, — шучу я, допиваю чай и выхожу из-за стола. Я не знаю еще, что числа, номера имеют упрямую тенденцию роста, что в моей жизни вслед за завтраком будет еще обед, а затем, видимо, и ужин.

 

Советская жизнь

 

Они жили в старых кварталах, в пятиэтажных домах. Днем здесь было пустынно, а вечером люди толпились у магазинов. Выходные были шумные — будни не различались. Жизнь текла тихо, а хоронили с духовым оркестром и носили покойника вокруг пятиэтажки. Много здесь было порожних грузовиков, а баб с ведрами не было. Не просыхающих луж было много, и дороги были разбитые. Стайками, как голуби, ходили милиционеры — рядом находилось училище, но делали они все то же — стояли в очереди у бочки с квасом или пивом — покупали краковскую колбасу и тут же ели ее с кожурой и черным хлебом, от радости покручивая на пальцах милицейские свистки.

Он работал сутками — через двое на третьи. У нее тоже среди недели выпадали свободные дни. В такие дни они вставали не сразу — не торопились, а встав, не завтракали, только пили пустой крепко заваренный чай и уходили.

Сначала шли в универсам и долго там выбирали товары. Она поднимала банку консервов — показывала, он кивал головой. Тогда она подымала две банки, а он улыбался, выставлял вперед палец и губами показывал, что он против.

Из овощного они выходили, и он, пропуская ее вперед, говорил:

— А ты заметила, что лука давно нет в магазинах?

— Заметила, — отвечала она.

Дальше они шли в мебельный, у которого стояли легковые машины, приехавшие из центра.

— Смотри, какой торшер. С баром, — говорил он. — Будут деньги — купим.

— Еще моя мама в прошлом веке мечтала о таком торшере. На самом деле — это дрянь.

— Опять ты со своим «на самом деле»! Ничего не понимаешь в красоте! Я люблю твою маму за то, что ей нравился этот торшер, — шутил он.

Они еще ходили, рассматривали разные мебельные гарнитуры, продаваемые по записи, и ему хотелось подольше поглазеть и пощупать, но она тянула его за рукав:

— Скоро все закроется на обед.

Выходя, он еще продолжал спорить:

— Торшерчик — просто загляденье!

— Допотопщина, — возражала она.

Затем был книжный с отделом звукозаписи и грампластинок. Здесь они тоже ничего не покупали.

В аптеке покупали цитрамон — у нее часто болела голова. Когда выходили, она говорила:

— Между прочим, какое-то время нигде не было цитрамона…

— Да, знаю, заметил, — соглашался он.

Они выходили на улицу, где троллейбус делал свою последнюю остановку. Здесь же он напряженно разворачивался, в какой-то момент, становясь поперек небольшой улицы. Это место называли — кругом. Пассажиры не спеша выходили.

— Подъедем остановочку? — спрашивал он, когда троллейбус собирался отправиться по маршруту в обратный путь.

— Так дойдем.

Они шли пешком к дому, заходили в прачечную, она сияла чистотой и фикусами. Он разглядывал большие плотные зеленые листы, протертые от пыли.

— Фикусы куда-то исчезли… Ты помнишь, как с ними боролись? — и он рукой показывал на кадку. — Говорили: пошлость, пошлость.

— В самом деле, давай заведем фикус! — предлагала она.

От прачечной они шли, держа в руках большие свертки. Он в полголоса сказал:

— Кто-нибудь из соседей решит, что мы купили пальто или костюм…

— Уже все знают, что так заворачивают в прачечной, — отвечала она.

В середине дня, к обеду они возвращались домой. Ели колбасу, сыр, масло, мягкий только что остывший хлеб, выпивали бутылку пива — ни ей, ни ему не хотелось готовить. Она разворачивала принесенное белье и раскладывала в шкафу. Складывала и на кухню относила упаковочную бумагу — могла еще пригодиться. Ему от бутылки пива, которую он почти всю выпивал сам, становилось очень хорошо и даже радостно.

— Давай спать! — говорил он.

Она начинала стелить постель, и теперь доставала из гардероба только что положенное туда белье. Он был против:

— Надо сначала помыться…

Но она махала рукой и говорила:

— Да, ладно: что мы бедные!?

Сначала ложился он, и ощущение грязного тела мешало ему наслаждаться чистотой простыни, пододеяльника, наволочки. Пока она была в ванной, он о чем-то думал. Она отключала телефон, это ему было слышно, вбегала в комнату и быстро забиралась к нему под одеяло. Когда бежала, он всегда замечал одно и то же — располневшие бедра, и успевал тепло подумать: начала стареть. Она некоторое время лежала неподвижно, преданно, по-собачьи, глядя на него. Она всегда делала такие глаза, чтобы он знал, для нее это всегда как в первый раз.

Уже после. Когда они лежали рядом, в чем-то уже чужие, он смотрел, как скатилась на бок ее ослабевшая грудь, и говорил:

— Когда ты лежишь на спине, они у тебя похожи на ручки от кастрюльки.

— Значит я у тебя кастрюлька?

— Горячая кастрюлька, да… кастрюлька…

Он обнимал ее в последний раз, и они засыпали. Сначала он, а потом, насмотревшись на него, засыпала и она.

Через два часа они просыпались, было уже четыре или чуть больше. Он вставал, добегал до телефона — сейчас они были готовы принять любое приглашение на вечер — затем опять ложился в постель.

— Слушай, как все-таки хорошо мы сегодня купили. Все быстро, без очередей, — говорил он.

— Надо борщ приготовить, — рассуждала вслух она. — Давно мы не…

— Конечно, — соглашался он. — Хорошо у нас в Хворино.

— Почему в Хворино, а не в Ховрино?

— Не знаю. Так лучше, так мне больше нравится. Я как-то со смены ночью еду, возвращаюсь, устал, ноги ели держат, электричкой еду и думаю — вот уже следующая моя, наша. Дом. Хворино. Ховрино. Хво-ри-но. Хворино — лучше.

— На самом деле ничего не понятно. Объяснил называется, — не поддержала она.

Так они жили, детей у них не было.

 

Фотография

 

Я смотрел на свою могильную плиту — они плакали, переживали, думали о цветах, в которых я утопал. Одни думали, что их слишком много, другие, что еще очень мало — такой я хороший… был. А я думал только о фотографии: почему не смогли подобрать что-нибудь получше!?

Была, например, фотография, сделанная в фотоателье. Когда я фотографировался, помню пошутил, сказал старому еврею-фотографу, хотя, может быть, он был не еврей, черт его знает — я помню с ярким акцентом: «Здесь я такой серьезный, что или на доску почета, или на могильную плиту». Почему они не взяли ее?

На доску почета я не попал, потому что доски отменили, а на могильную плиту еще был шанс — теперь и он упущен!

Была еще одна фотография с моей второй женой. Если ее отрезать и оставить только мою радостную счастливую морду, то, можно было бы ее взять… И возраст там подходящий — не молодой-не старый, средний. И в глазах читается уверенность в завтрашнем дне.

Я сильно расстроен из-за фотографии, которую выбрали они, провожающие меня в последний путь — как можно было остановиться на этой?! Тут мне уже много лет, я в морщинах, еще и в профиль, как дурак смотрю на юную Таню, мою любовницу, естественно, они ее отрезали, но я-то помню, что двадцать лет обещал ей развестись и жениться… Нет! Ну почему они выбрали ее?!

Впрочем, фотографии всегда меня уродуют.

 

Химия и жизнь

 

Катя Перцова считала, что между ней и начальником Департамента строительства состоялось то, что она предпочитала называть химией.

Последнее время он смотрел на нее с интересом и ласково. Один раз подмигнул. Это первое. Второе. Как-то вдруг спросил: «Вы уже поели? Что дают пожрать сегодня в столовой»? «Тема! Поиск темы!» — определила Катя. Затем, отдельным номером пришел еще вопрос с подтекстом: «Куда едет отдыхать молодежь этим летом?» Ну тут же все ясно?! Смысл первого, второго и третьего угадывался Катей Перцовой однозначно — между ней и сорокапятилетним лысым начальником, как она выяснила, недавно разведенным, возникла молния, гроза, шквал, тайфун, цунами — в общем серьезное природное явление.

Но Кате очень нравилось слово «химия», она верила только в нее. Уважая природную образность, она все же настаивала на научном подходе — химия, только химия все поставит на свои законные места. Теперь Катя поставила задачу приблизиться к начальнику на достаточное расстояние, обнюхать его и, если он пахнет, как надо, значит его феромоны работают, исцеляют ее женскую, истрепанную предыдущими химическими реакциями душу.

— Петр Олегович, присядьте ко мне, — остановила она его, когда тот проходил мимо ее рабочего стола. — Я запуталась в нарядах на кирпич, а еще ванны и унитазы пришли не укомплектованные — что делать?

Начальник отрезал:

— Катя, не парьтесь — можно запутаться-распутаться, главное итоговые цифры, остальное неважно.

Надежда на мгновенный химический анализ рухнула, но Катя не сдалась. Перцова решила, что химия может состояться в лифте — набьется народ, Олегович будет прижат к стене, и тут уже она и проверит действие его феромонов. Она стала дежурить у лифта. Перед и по окончанию работы, в обеденный перерыв — площадка перед лифтом, можно сказать, стала ее рабочим местом. Но за целую неделю только два раза удалось Перцовой проехать в пустом лифте с начальником, о близком контакте и думать нечего.

Правда, один раз, когда ехали вдвоем, он посмотрел на Катю Перцову, как ей показалось особенно ласково, а через несколько дней, проходя мимо ее бухгалтерского стола, пригласил зайти к нему в кабинет.

Она глубоко вздохнула и с ожиданием перелистывания новой страницы в жизни зашла за стеклянную дверь.

— Катя, ты любишь баню? — неожиданно спросил Петр Олегович, перейдя на «ты».

— Как вам сказать… я вообще-то… — начала лепетать она.

— Мы тут с компанией собрались, мне кажется, что ты согласишься, ведь мы… то самое… ну в общем, ты понимаешь, я смотрю на тебя… это не харассмент, можешь отказаться, просто я смотрю на тебя, мне кажется, что мы любим это… баню.

«Господи, это не химия! Это опять жизнь!» — простонало ее измученное тело.

 

Портфель

 

Зонтиков собирался на работу в институт — он называл его ВНИИГовно, хотя, на самом деле, он имел вполне приличное название: «Всероссийский научно-исследовательский институт градостроительства». Здесь Зонтиков трудился довольно давно, но на полставки, и потому шутил дома: «Я не в полном говне, а в полуговне».

Жена не любила этот его грубый юмор, называла его «нищенским».

— … и сколько можно работать на полставки!

— Зато рядом! — парировал муж.

Сын Зонтикова ходил в школу рядом с их домом, но сначала он ходил в детский сад — тоже рядом, что и говорить — удобно. И вот теперь, он уже ходил в школу, а недалеко, буквально в двух троллейбусных остановках, находился ВУЗ, и все в семье Зонтиковых знали, что и сад, и школа, и ВУЗ, куда скоро будет поступать сын Паша Зонтиков — дерьмо, или, как предпочитал выражаться глава семьи — полное говно. Но все рядом.

— Только магазин «Пятерочка» в торце нашего дома хороший, а все остальное у нас тут полное, полное, полное…!

Так жила семья Зонтикова, иногда бурно обсуждая жизнь вокруг и рядом. Но по заведенному обычаю, который Зоя, жена Зонтикова, подсмотрела когда-то давно в старом американском фильме, перед сном шла целовать своего любимого мальчика, добавляя к словам про любовь, красоту, про нечто хорошее, что ждет подростка в жизни один единственный вопрос:

— Ты собрал портфель?

— Ма! — отвечал сын. — Ну, ты же знаешь, я тебе уже сто раз говорил, у нас школа говно, учителя — говно, у нас уже полкласса ходят вообще без портфеля, ничего не носят, ничего не учат, ничего им за это не бывает...

— Все равно, запомни на всю жизнь — портфель должен быть собран с вечера!

 

Красота

 

«Красивая вещь», «красота спасет мир», «надо быть внутренне и внешне красивым», «Бог создал нас красивыми», «красивые люди», «красивые отношения», «он красивый — она красивая», все должно быть красиво. В этих словах я рос до второго курса иняза, считая, что красота меня окружает и должна окружать всю жизнь.

На втором курсе я серьезно влюбился и привел в дом для знакомства с родителями однокурсницу, очень красивую девушку — все у нее было правильно, нос прямой, профиль, фас, волосы длинные, фигура безупречная, ноги прямые — не девушка, а модель, просто кукла. Я рассматривал эту ее красоту, как мое вознаграждение за мой ум, безупречную зачетку с пятерками и, уже ясно, авансом, за будущую головокружительную карьеру.

Мы сели за круглый стол в нашей большой комнате, пили чай с тортом, говорили мало и, как бы ни о чем, но, собственно, что тут скажешь — и так все понятно. Потом я посадил мою Таню на троллейбус и быстро вернулся — хотелось узнать родительское мнение.

— Ну, как вам она?! — крикнул я почти с порога.

Отец посмотрел на меня, как на круглого идиота, его взгляд я запомнил надолго.

— Красивая, — без восторга произнес он.

Через паузу добавил: — Ты не представляешь, сколько рогов она тебе наставит! Ты будешь задевать ими все люстры во всех домах, в которые будешь входить, красота в жизни — это только предлог…

Он не договорил, а я не дослушал — посмотрел на свою красивую мать, слезы подкатились к глазам: предлог, предлог, предлог…

Иллюстрация Александры Николаенко

Понравились рассказы? Голосуй за ЭТАЖИ!

 

Григорий Каковкин — писатель, драматург, журналист, режиссер документального кино. Окончил философский факультет МГУ, член КиноСоюза, Союза журналистов России. Живет в Москве. Печатался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Вестник Европы» и других, работал в «Известиях», «ЛГ», на ТВ, главный редактор ряда журналов. Роман «Мужчины и женщины существуют» вошел в лонг-лист литературной премии «Большая книга» в 2012 году. В 2016 году в издательстве РИПОЛ-классик вышел роман «Теория и практика расставаний». В 2019 вышел роман «Вот!» в том же издательстве. 

06.03.20203 889
  • 7
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться