литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
20.03.20203 059
Автор: Каринэ Арутюнова Категория: Проза

Бабай

Рисунок Каринэ Арутюновой

Она была смешная, артистичная и абсолютно аполитичная.
Советским человеком ее назвать было сложно. В школе она не училась, на стройках века не вкалывала.
То есть, работала, конечно, и войну как-то пережила с ребенком на руках, и замечательное послевоенное время, в коммуналке с замечательными соседями, которые грозились отравить «жидивську дитину», пока бабушка отрабатывала свои жалкие копейки.

Но советским человеком или человеком системы она не была. Просто в силу разного рода обстоятельств ей это было недоступно.
Кажется, ей вполне достаточно было «войны» с Ивановной, жившей этажом ниже.

У Ивановны муж был бывший полицай — об этом я уже писала — и, что самое неприятное, к евреям он относился… ну, как бы это… в общем, достаточно негативно. Армяне, я полагаю, были для него чем-то абстрактным.

Так что детские мои страхи, обычные среднестатистические страхи (темноты, бабаев и прочей ерунды), были укомплектованы вполне конкретным ужасом явления неряшливого старика в несвежих кальсонах.

Какие там бабаи!

Мой был настоящий. Со вздыбленным вокруг угловатого черепа редким белым пухом, белоглазый, он изъяснялся свистом. Свистом и шипением.

Сейчас я понимаю, что, возможно, это было единственным развлечением одинокого старика.

Шмыгающая туда и обратно девочка со втянутой в плечи головой. Думаю, он поджидал меня за дверью, затаив дыхание.

Потому что стоило мне оказаться на лестничной клетке первого этажа — а не оказаться там было невозможно, по крайней мере дважды в день — как дверь квартиры «полицая» тихонько приоткрывалась, и сведенные лопатки мои настигала волна ненависти, и тут уже главным во всей этой истории было топать как можно более громко, по направлению к выходу, к спасительному дневному свету.

Не знаю, поджидал ли он других, клеймил ли он их свистящим своим шепотом — свидетельств потерпевших нет и не предвидится.

Бабушка моя старалась не ссориться с семейкой «полицаев», похоже, она даже в чем-то сочувствовала Ивановне — крохотной недоброй старушонке в туго натянутом платке. Сочувствовала по-женски, иногда они подолгу беседовали около «парадной», и каждой было о чем поведать — о внезапной старости, о ценах, о том, дают ли в гастрономе селедку, жирную или так, не очень, и какая весна ожидается в этом году, ранняя или поздняя. Ивановна лицемерно хвалила пробегающую мимо меня, а потом сетовала на шум со второго этажа — то не ваши, Роза? не ваши? — и бабушка божилась, шо не, не наши, побойтесь бога, Ивановна, наверное, это с третьего, где Коля лупит Нинку, а вам слышно, не, у нас все тихо, хотя, молодые, вы понимаете, мне тоже нелегко.

И тут уже обе они примирительно и лицемерно кивали, а потом Ивановна шла «додому кормить старого», потому что тоже человек, и его надо кормить, а бабушка, опустив глаза, и крепко держа меня за руку, поднималась по лестнице, и все это молча, и только по подрагивающей ее руке я понимала, чего стоит это молчание, и вот, наконец, дома, опустив ступни ног в тазик с горячей водой, она давала волю эмоциям.

Когда бабушка парила ноги, начиналось самое, если хотите, интересное.

Это было «наше» время.

Бабушка, как я уже не раз подчеркивала, любила и умела рассказывать. Да что там, рассказывать!

Это был театр одного актера.

Там было и «за погром», и «за Бандеру», и «за прочие кошмары»: например, о том, как мою бабушку спасли красноармейцы, или о том, как по пути в Конче-Заспу, воспользовавшись наивностью и красотой (а была она таки хороша — белокожая и сероглазая), ее ограбил «совершенно интеллигентный с виду инженер», и как она выплеснула детский горшок в окно поезда, и что было потом, и про то, как за ней, за подростком, бежали бандиты — ну, вы поняли, какие именно бандиты — и как она падала и бежала, бежала и падала, в общем, судя по всему, бежала она достаточно быстро, то ли они были пресыщены и не столь торопливы.

Я помню, что говорила моя бабушка в тех случаях, когда сказать было нечего, и выбор был невелик: главное, — говорила она, — чтобы не было войны, — говорила она абсолютно искренне, и, честно сказать, после всего пережитого в молодости, я думаю, она уже мало чего боялась, вот, разве только войны и голодной старости. Но свою войну она пережила, а старость, слава богу, была относительно спокойной, да и бабушка была непривередливой — на кусок хлеба и селедки хватает, а что еще надо старому человеку, я вас спрашиваю?

Бедность свою эти люди несли с достоинством, все были одинаково бедны, плюс-минус, и пенсия была одинаковая — у Ивановны и у моей бабушки, и жили они в затхлой пятиэтажке, и кушали свою дулю с маком, но войны не было, а за Бандеру они не вспоминали, по крайней мере вслух.

Конечно, бедность бедности рознь — если бабушка моя с Ивановной какую-никакую пенсию, но получали, и таки имели тарелку «холодного» на первомайские, то, например, горбатая Любочка из первого подъезда имела только болячки.

И потому на фоне Любочкиных болячек и тягот (сумасшедшего зятя и ослепшего внука) бабушка с Ивановной выглядели почти благополучными.

Я тоже там жила, абсолютно русскоговорящая девочка смешанных кровей, в огромном дворе с непохожими друг на друга соседями — украиноязычными, русскоязычными, с запада, востока, а еще, конечно же, с Подола. Это было великое переселение народов — часть Подола оказалась в рабочей слободке, на окраине, на отшибе, но, боже мой, это тоже было хорошо, потому что все, что есть, оно уже хорошо для человека, пережившего войну и погромы. От Воскресенки регулярно ходил трамвай, и это было целое путешествие — трамвай, метро, и самая прекрасная на свете станция «Днепр» со статуей рабочего и колхозницы, а еще песня про черемшину, и трио бандуристов, которых без конца показывали по украинской программе, и какой-то хор, и фильм студии Довженко, на языке, который лично мне был гораздо менее понятен — дома изъяснялись по-русски. Программ было, кажется, две, а потом три, так вот, по украинскому каналу бесконечно печальные «писни», выжженный шлях и тоска, тоска, тоска, то ли по прошлому, то ли по будущему.

Я там жила и ходила в русский «садик» по выложенной бетонными плитами дорожке через два палисадника. Дорогу я знала хорошо, и сад любила, и любила, когда всех рассаживали полукругом и читали сказку на украинском, как правило, одну и ту же — про Ивасика-Телесика, мы знали ее наизусть, и, раскачиваясь на стульчиках, с упоением вторили: «Телесику, Телесику! Приплинь, приплинь до бережка! Дам я тобі їсти й пити!» В общем, других украинских сказок нам не читали, но я была хитрая, у меня была своя книжка со сказками, у меня их много было — и армянских, и русских, и украинских. Читала я их с одинаковым воодушевлением, и потому часто заменяла воспитательницу, Тамару Адамовну, жгучую брюнетку, отмеченную тяжеловатой страстной красотой, ей было явно не до Телесика. Устроившись поудобней, я раскрывала книжку и читала мимо строк, потому что читать было здорово, но придумывать еще интересней, тем более, что проверять меня не собирались, и таким вот образом, тривиальная история про Ивасика Телесика обретала новое дыхание, не скажу, чтоб совсем оригинальное, но дети слушали, и в ненастную погоду проблема досуга была решена.

Ни в коем случае не идеализирую времена хрущевских пятиэтажек, конечно, в чем-то и дышалось веселей, и посвободней, и мебель новая, хоть и хлипкая, покупалась иногда, и трио бандуристов пело, а по первой раз в неделю крутили мультики (это если не считать «спокойной ночи малыши»), а по улицам ходил старик с котомкой, это был единственный нищий моего детства — высокий, слепой, не помню уже во что одетый и обутый, но не бомж, не опустившийся, не было ощущения грязи, — так вот, знали его все, и подавали, и я семенила и вкладывала в его холщовую торбу, а иногда в раскрытую ладонь тяжелую медную монету, когда пять копеек, а в лучшие времена рубль, озираясь трусливо на стоящего неподалеку отца, я более всего опасалась соприкосновения с чуждым, непонятным мне миром, но ладонь, неожиданно легкая и теплая, неизменно оказывалась на моей голове, и неизменными были слова: «хай тоби щастить, дитятко, щиро дякую».

 

Каринэ Арутюнова (Украина-Израиль), художник, прозаик, поэт, автор книг «Пепел красной коровы», «Скажи красный», «Нарекаци от Лилит», «Падает снег, летит птица», «Цвет граната вкус лимона», «Дочери Евы» и других. Финалистка израильского литературного конкурса «Малая проза» (2009). Лауреат литературного конкурса памяти поэта Ури Цви Гринберга в номинации «Поэзия» (2009) Шорт-лист Андрея Белого в номинации «Проза» (2010, сборник рассказов «Ангел Гофман и другие»). Лонг-лист премии «Большая книга» (2011, книга «Пепел красной коровы»). Шорт-лист премии «Рукопись года» (2011, рукопись «Плывущие по волнам»), премии «Нонконформизм»(2014 г.). Лауреат премии НСПУ им. Владимира Короленко (2017, книга «Цвет граната, вкус лимона»). Публикации в журналах «Знамя», «Новый мир», «Волга», «Новый журнал», «Шо» и других. 

 

20.03.20203 059
  • 6
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться