литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Сейчас на сайте: подписчиков: 6    гостей: 6
Вход через соц сети:
21.01.20173008
Автор: Дмитрий Поляков-Катин Категория: Проза

ВАЛИ-ВАЛА

Иллюстрация Олега Ильдюкова
Город познакомил нас с тобой,

Город нам принес тоску-разлуку,

Он на наше счастье и любовь,

вали-вала,

Поднял окровавленную руку.

 

        Городская песня

 

— Я пришел просить руки вашей дочери! — с порога выпалил студент лесотехнического института Егор Мотыгин — выпалил с какой-то почти дерзостью, как бы заранее отметая все возможные «но» и «не», — и сразу наткнулся на острые шпили мелких облачно-серых глаз, без удивления, но с колючим вниманием, уставившихся на него поверх круглых очечков. Егор сразу сдулся, покраснел и смущенно пояснил: — У вас дверь открыта… Вот я и пришел.

— Надо закрыть, — задумчиво произнес опрятный мужичок в синей, застегнутой до верхней пуговицы рубашке, и в завершение прерванного дела повесил на спинку стула пару аккуратно сложенных брюк. — А то если поэтому каждый станет п-п-прихо-дить, вали-вала, невест не напасешься.

После этих слов Егор больше не знал, что говорить, и то обстоятельство, что его тут вовсе не ждали, из воображаемого преимущества неожиданно обернулось какой-то неловкой дырой. Вмиг улетучились куда-то все заранее заготовленные блестящие фразы, мысли последовали за ними — оставалось стоять на месте и глупо озираться по сторонам.

Несмотря на то, что именно здесь, в этом обжитом пространстве, проходили дни и ночи любимой девушки, ничто не задевало его внимания — квартира как квартира, разве обстановка позажиточней, чем ожидал: ковры и хорошая мебель. Впрочем, поскольку вся эта накачанная им самим торжественность момента раздавила в нем способность к ясному восприятию реальности, перед глазами все немножко текло — да оно и понятно: не каждый день надумываешь жениться. Мужичок меж тем спокойно продолжал какое-то свое нехитрое занятие, содержание которого Егору было неясно да и неинтересно: он степенно передвигался по комнате, что-то переставлял, перекладывал с места на место, и при этом действовал подчеркнуто хмуро, как будто не замечал гостя. Это Егору было понятно: так ведут себя многие работяги, когда к ним пристают с досужими разговорами во время работы. Он и сам, в сущности, бывал таким, когда что-то делал руками, особенно когда навещал родителей, живущих под Костромой, и возился с покосившимся хозяйством стариков. Такое поведение даже приободрило его слегка.

— Ну чего стоишь, парень, в сенях? Иди в комнату, раз п-п-пришел, — прервался наконец мужичок и опять очень внимательно оглядел Егора с ног до головы.

Чуть вспотев и выдохнув судорожно, Егор ступил внутрь комнаты.

— Я серьезно, — заверил он. — Даша не против… Вернее сказать — за.

— Да слыхал я про тебя, слыхал, — неожиданно добродушно отмахнулся хозяин.

— Правда? — обрадовался Егор. — А ведь и я про вас — тоже!

— Дашка ничего от матери не скрывает. Ну, а мать от меня, как водится.

— Вот ведь как далеко зашло-то у вас, — сболтнул Егор и торопливо поправился: — То есть выходит, что все про всё уже знают.

На самом деле никто не подозревал о намерении Егора поставить ребром вопрос о женитьбе, да и сама Даша об этом пока не знала, хотя могла и догадываться.

Мужичок погладил себя по темечку, присыпанному легоньким седоватым пушком, и вдруг улыбнулся — да так просто, радушно, земно, что Егору и самому не удалось сдержать радостную улыбку на своем взволнованном лице — до того близким и понятным увиделся ему дашкин папка, словно из соседского огорода вышел. «Сварим кашу», — подумал Егор с какой-то счастливой хозяйственностью.

— Переобуйся, — повелел хозяин. — Мать полы мыла.

Егор поспешно шагнул назад в прихожую, стряхнул с ног свои в дым разношенные пыльные туфли и услыхал:

— Тапки надень кожаные. Там, слева, для гостей. Как звать-то тебя, жених?

— Егором! — тонко выкрикнул Егор, нагнувшись, чтобы натянуть на ноги тесноватые в общем-то тапки. — Егором Мотыгиным.

— Доброе имя, народное, — оценил мужичок, продолжая озабоченно, но с улыбкой на лице,  ходить по комнате. — А то у нас теперь все эдики, денисы да джоны… пижоны. Тьфу!.. И фамилия тоже работная, трудовая. Хорошо. Как у нас: полдеревни — Плуговые, а другая — Коровины. Дашку нашу, значит, хочешь в Ммо-ма-мотыгину, вали-вала, переделать?

Он явственно заикался и помогал себе, похоже, этим непонятным вали-вала выбираться из речевых ям.

— Да нет, почему же? — смутился Егор. — Это как она сама пожелает. Мы это не обговаривали. Если захочет, может Синичкину сохранить. Чего ж Синичкину на Мотыгину? Не обязательно. Синичкина тоже хорошо. Это сейчас разрешается... А вы, надо полагать, Семен Кузьмич?

— Он самый.

— А Зоя Спиридонна, это самое?

— Вышла. В магазин пошла.

— В магазин?

— В магазин.

— За продуктами?

— Ну да. Хлеб, яблоки…

— Ага. Вот. Понятно. Гм.

Оттого ли что долго готовился, перебирая в голове всякие варианты знакомства с родителями невесты, а еще оттого, может быть, что таким важным казалось ему, не имевшему ни кола ни двора в благословенной столице (кроме койки в общежитии), произвести благоприятное впечатление на будущих родственников, но в ответственный момент голова его вновь опустела, как двор, с которого вымели все мысли. Без всякой к тому надобности Егор отметил, что хозяин был хоть и жилист, но уже сутул той особенной немолодой сутулостью, как если бы жизнь влепила ему крепкую затрещину, да такую, что как втянул он голову в плечи, так навсегда и остался. «Обстоятельный мужичок», — тоскливо подумал Егор, глядя, как тот, повесив брюки себе на локоть, отбивает стрелки ребром ладони. Вот Мишка Туроверов обычно просто кладет свои брюки под матрац и спит на них, чтобы не гладить, а сам Егор купил выходные брюки с немнущимися стрелками на рынке, очень модно смотрящиеся, из какой-то пластмассовой ткани в жеваную клеточку — гладить вообще не надо. Ему даже завидовали, но уж таких оригинальных штанов было не сыскать.

Егор вздохнул и смазал пот со лба сырой ладонью, опять вздохнул и приуныл. Во рту появился сухой привкус провала. Хотелось рассказать хоть чего-нибудь такое, чтобы понравиться, но не про жеваную же клеточку на брюках (и дались ему эти брюки!), а другого в голову ничего решительно не шло. О чем ни подумаешь — всё или про бутылку водки, лежащую в портфеле для упрочения торжества, или про забор, перестроенный им для родителей из старых досок, или про брюки.

Тем временем мужичок (это звание как-то особенно к нему шло) прервал свое занятие, вновь окинул Егора несколько удивленным глазом и даже снял и протер очки, словно намеревался поподробнее разглядеть незванного гостя, и вдруг горестно вздохнул сквозь не сползающую с губ улыбку.

— Ну что ж, садись, парень, раз пришел, в ногах правды нет, покалякаем, — сказал он сердито и радушно одновременно. И даже вынужденно как-то.

Егор быстро присел на стул в углу комнаты, хозяин встал перед ним, уперев кулаки в поясницу, и оба уставились друг на друга немигающими глазами. Не отводя глаз, Егор нагнулся к портфелю, открыл его и робко потянул за горлышко припасенную бутылку:

— Вот принес…

Но хозяин неожиданно решительно запротестовал, смахнув, наконец, с лица поднадоевшую приветливую улыбку:

— Это ты убери. Этого ни я, ни мать, ни Дашка, этого мы не любим.

— Да?.. — Бутылка моментально соскользнула назад в портфель. — И я тоже… Вроде полагается …  вот и взял…

— Никогда н-не бери. Выпивающий что ли?

— Я? Нет. Только по праздникам.

— По праздникам разрешается, — наставительно заметил мужичок. — А нам с тобой до праздника еще познакомиться надо.

Не сходя с места, он зацепил ногой второй стул, ловко подтянул к себе и сел на него, чуть развалившись, но без важности или чванства, а как обыкновенный отец, озабоченный будущим своей дочери. Помолчал, нахмурился и спросил:

— Ладно, Егор, как жизнь мыслишь?

— Что? — не понял жених.

— Ну, жизнь мыслишь как? — повторил он, словно от перестановки слов вопрос становился понятнее.

— Это самое, — сказал Егор, — хорошо.

— Хорошо-то хорошо. Это нам всем приятно. А вот какая в тебе мечта имеется?

— Ну какая? Пожениться… дети там… внуки…

— Эх, Егор, — мечтательно протянул Семен Кузьмич, — разве ж это мечта?

— А что тогда мечта?

— Мечта — это… это такая штука бродяжья. Это ж одним словом не скажешь.

— Ну а как же тогда?

— Вот представь-ка себе: поле, лесок в окоёме… темнеет, потому что в нем елок и всяких других темных растений всегда очень много. А по небу облачки тянут — и такие, и эдакие. Всякое себе на уме. И вот так речка, прямо вот под тобою, прям так, зараза, сверкает алмазно, что дух захватывает. Птицы, сверчки. Деревня позади. Вот сидишь и смотришь.

Сказал и умолк. Весьма кстати из настенных часов донесся шорох и электронный голос прокуковал пять раз. Семен Кузьмич сидел прямо и глядел на Егора деревянным оком, как бы спрашивая его: «Понятен тебе мой интерес?», но Егор не понимал. Он хотел только жениться, рожать детей, внуков, и в этом искренне усматривал признаки нормальной людской мечты, понятной и приятной, как ему думалось, любому. Однако что-то сказать было надо, и он сказал:

— Мда-а.

Мужичок встрепенулся от звука голоса и заулыбался, довольный:

— Или вот еще. Идешь по селу. Смеркается… А? Хорошо? Вот чего хорошо-то!

— Да, — подтвердил Егор, — хорошо.

— Выходит, ты меня понимаешь, парень? — обрадовался Семен Кузьмич и, возбудившись, даже вскочил с места. — Вот так идешь… Эх!

И прошелся по комнате, будто по сельской улице, вечерком, по передам, мимо изб, усадеб соседских, выкидывая ноги перед собой расслабленно, лениво, а ноги-то — в сапогах! Откинул со лба незримые космы. Всё представил, как наяву!

— Вот — мечта! — объявил он, хлопнул в ладони, дал чечетку и добавил с оттенком легкого недоумения в голосе: — А ты га-га-говоришь, вали-вала.

— А что? — жалобно удивился Егор.

— Видишь чего-нибудь?

— Где?

— Мечта — это когда видишь. Ну посмотри: вот река, вот небо. Видишь? Поле желтое. Трактор в поле — тыр-тыр-тыр. Тыр-тыр-тыр. Слышишь?

Не думал Егор, что отец у Дарьи с такой причудью, но деваться некуда, каков уж есть, поэтому сказал:

— Да.

— Ну. Слышишь, а не видишь. Надо видеть.

— Не вижу, — честно признался Егор. Его вообще отличала предельная честность во всем, даже в самой малости, и оттого трудно было ему заставить себя признать то, чего на самом деле нет.

— Ну вон же поле, речка. — Мужичок схватил Егора за руку и потащил к окну. — Глянь, сколько неба, а? А под ним лес, речка.

— Вы знаете, Семен Кузьмич, гаражи вижу и детскую площадку. Все. Нету полей.

— Ну как же нету, родной? Ты сам-то откуда будешь? Городской что ли?

— Да как сказать… Из Шарии под Костромой, может, слыхали? У нас там город — не город, село — не село, а так, что-то между.

— Ну и как там у вас?

— Вот… — Егор задумался. — Забор родителям поставил. Из старых досок. Нулевые затраты, получается.

«Ну, про забор сказал, водку показывал, осталось про брюки», — уныло подумал Егор.

— Это хорошо, это здорово! Это нам близко! Вот ты когда про забор думаешь, у тебя вот тута, — он смял пятерней рубашку на груди, — тута вот елозит?

Егор честно задумался и неуверенно ответил:

— Кажется… елозит.

— Ага! — Семен Кузьмич аж подскочил на месте. — Елозит! Елозит! А говоришь, мечты н-н-нет, вали-вала. Ну давай, подумай.

— О чем?

— Есть у тебя в Шарии леса?

— Есть.

— А поля?

— Тоже есть.

— Чего ж ты мне голову-то морочишь?! Леса есть, поля есть, а мечты, значит, нету? Человек без мечты не может. Он без мечты сухой, как па-па-полено, вали-вала. Ну давай попробуем еще разок: поле видишь?

Егор зажмурился и представил себе клеверное поле, расстилавшееся сразу за огородом соседки.

— В-вижу, — ответил он, не раскрывая глаз.

— О-от! А речку?

Где-то на горизонте поле сползало в узкую речку Темь.

— И речку вижу, — почему-то завопил Егор.

— Ну вот! А говорил, что мечту не видишь. А теперь открой гл-глаз-за, вали-вала.

Егор открыл.

— Видишь теперь это всё?

Ври не ври, а правда вот она, и Егор понуро ответил:

— Нет, теперь не вижу.

— Эх, ты! — Семен Кузьмич вытянулся в струнку и выдавил воздух через трепещущие от возмущения ноздри. — Да как же тебе дочь родную отдать, раз ты мечты не понимаешь? — возопил он надрывно, и даже руки поднял, как бы призывая небеса взглянуть на такое безобразие.

— Хорошо, хорошо, — засуетился Егор, ужасаясь тому, как уже дает первую трещину его даже еще не состоявшийся брак, — давайте опять попробуем. Вот поля…

— Ну что поля, — разочарованно махнул рукой будущий тесть.

— Нет-нет, поля, — Егор закрыл глаза и опять увидел клеверное поле, в котором мальчишкой любил болтаться по вечерам, выискивая под травой ужей и лягушек. Это было необыкновенно красивое поле, оно меняло цвет на протяжении дня, и если утром выглядело несколько полиняло, гармонично сливаясь в единый цветовой пучок с небом, березовыми рощицами, с прорезавшими его полевыми дорогами, с крышами домов, такими же выцветшими под горящим солнцем, то к вечеру оно делалось синим, чернильно синим, почти светящимся в темноте, противоречащим всей окружавшей его природе, почти выпирающим из потемневшей природы как нечто чужое, отдельное и загадочное.

— Отчетливо вижу поля, — сообщил Егор и перешел к речке. Речка была обычная, но в ней водились тритоны. А тот, кто осмеливался залезть в ледяную проточную воду, весь день испытывал чувство свежести и подъем сил. Так что и речку Темь Егор увидел отчетливо. Что же касается неба и тракторов, да и всего, что было вокруг — от трепещущих листьев на березах до осеннего ветра, пихающего со всех сторон, от веревочных качелей между двух сосен до дурманного запаха еловой смолы, вплоть до родителей и переделанного забора — все это так и хлынуло ему в сердце, как весной, словно впервые осознал он со всей полнотой то, что знал лишь по отдельности, да и то далеко в детстве, и он честно сказал:

— Вижу! Всё вижу, Семен Кузьмич!

Для него это было большой неожиданностью, и когда открыл глаза, то по-прежнему видел поля, леса и речку с тритонами.

— Ну вот, — почти выкрикнул будущий тесть, указывая во двор, — что ты теперь там видишь?

— Поле, — сказал Егор,

— А в поле чего там?

— Трактор!

— А еще? — не унимался Семен Кузьмич.

— А всё вижу: речку, поле, небо, всё.

— Ну вот, — вздохнул Семен Кузьмич, — а я не вижу.

— Как так? — опешил Егор.

— А вот так. Знаю, что все это там есть, а не вижу больше.

Нависла угрюмая тишина.

— Покинула меня моя ме-ме-мечта, вали-вала, — удрученно пояснил хозяин. — Ушла, залетная. А мечта — это ж радость. Разворачивается шире, шире… А там глядишь, жить заманчивей. Теперь-то ты понимаешь, почему не могу я здесь больше?

— Что так? — ничего не понял Егор и сел на стул.

— Пока видел деревню, мог в городе, а как перестал видеть — крышка! Пора назад.

— А-а Зоя Спиридонна?..

— А что Зоя Спиридонна?

— Знает?

— Ну.

— А мы… как же… это самое… Я пришел просить руки… А вы?..

— А я в деревню. Вот так. Я же не знал, что ты придешь? Если бы знал, повременил. А ты пришел, я уж собрался. — Он опять схватил себя пятерней за грудь. — У меня тут, знаешь, все перегорело, одни головешки. Город этот — видеть не желаю! Стены эти, машины. Воздуху нет! Тесно мне тут, душно. У меня в деревне свояк — лучше однополчанина. Сестра жива, племянница. Что я там, работы что ли не найду?

— А здесь-то, в городе?

— Люди, вали-вала, люди не те. Людей нету. Лес.

— Ну как же лес… Все в город стремятся.

— А я хочу встать пораньше и глядеть, как коровы на заре в стадо идут. В поле хочу, чтоб ужи там, змеи… ну, всякая пресмыкающая вещь. Люблю это всё. Деревенский я — и крышка.

— Хорошо, ну а Даша как же?

— А про Дашу ты правильно спросил. Хорошая она девушка, добрая. И ты парень неплохой, как погляжу. Потому как деревенскую кость, ее всегда заметно. И мечта у тебя имеется. Это главное. Значит не пропадет наша Дашка. Верно, мать? — вдруг спросил он, глядя через плечо Егору.

Егор порывисто оглянулся и с испугом заметил в сумраке прихожей тихую фигурку, притулившуюся где-то меж вешалками и зеркалом. Её бы и не видать было из комнаты, если бы не платочек белый, чистенький, с аккуратным узелком под подбородком, каким обычно повязывают голову старушки. Егору стало не по себе оттого, что не заметил у себя за спиной появления дашиной мамы. Мама стояла на месте, как изваяние, и теребила кончик платка. Егор открыл было рот, чтобы представиться, но его опередил Кузьмич, который бойко шаркнул мимо него и огорошил супругу:

— Зять твой будущий, во как!

Не сказав ни слова, старушка передвинула кончик платка к глазам.

— Егор, — бодро вставил Егор и… поклонился.

— Уезжаешь, Семен? — как будто не видя гостя, слабо всхлипнула мама.

— Да, мать, всё, крышка, вышло мое время. Собрался уже, чего уж. И ты перебирайся.

— Да как я квартиру-то брошу? — плачущим голосом отвечала она. — А Дашку?

— А на Дашку теперь у тебя прав нету.

— Чего ты мелешь? Чего ты такое мелешь, отец?

— Гляди! — Кузьмич подпихнул Егора к супруге. — Вот он, жених! Зять твой будущий!

Наконец, Дашкина мама выплыла на свет и оказалась хоть совсем еще и не старушкой, но по виду совершеннейшим «божьим одуванчиком»: маленькая, худенькая, скуластенькая; несмотря на сдвинутый на лоб платок, чем-то неуловимо похожая на дочь; с печально распахнутыми аквамариновыми глазами, по-детски беззащитными на, возможно, даже когда-то красивом, но теперь уже увядающем, исплаканном лице, — она сразу вызвала у Егора прилив жалостливой симпатии, какую часто вызывают бесприютные старушки. И как противно стало ему за желание понравится, словно он претендовал на жилплощадь.

— Какой такой зять? — не поняла она и уставила на Егора свои печальные глаза.

— А нас, мать, теперь не спра-ашивают, — развел руками Кузьмич.

— Да я ж как раз и пришел спросить! — воскликнул Егор, не ожидавший от Кузьмича такого нейтралитета.

— Это что ль, жених что ли? — словно разглядев, наконец, гостя, чуть надвинулась на него мама. В голове Егора возникло облачко нехороших предчувствий, и он невольно распрямил плечи.

— Егор, — повторил он неуверенно.

Мама окинула его с ног до головы недоверчивым взглядом и поджала губы.

— Не согласна я, — обнаружила она нежданную твердость. — Считаю, рано Дарье замуж идти.

— Да какой же рано? — изумился Егор, покрываясь испариной. — Она ж моложе меня всего-то на год.

Но то ли туга была на ухо мама, то ли не желала его слышать, но обратилась опять к Семену Кузьмичу:

— Кто это такой? Мы его не знаем.

— Это жених, — Кузьмич нагнул к ней свое волосатое ухо. — Не слышишь что ль?

— Я вижу, что жених. Но мы его не знаем. Нет моего согласия.

— Могу представиться, — сказал Егор и, помолчав, добавил: — Егор.

— Это мы уже слышали, — услыхала его, наконец, мама, — это нам известно. А кто ты таков будешь, Егор?

— А вот Семен Кузьмич говорил, что вы все про меня знаете, что вам Даша про меня говорила.

— Даша-то говорила, да я не больно слушала, — отрезала мама и направилась в кухню с непримиримым видом, но на полпути вдруг повернулась и спросила: — И где вы жить собираетесь?

— А жить они здесь могут, мать, с тобой, — вступился Кузьмич и поймал благодарный взгляд Егора. — Я ж уезжаю, так что места хватит. А если и ты ко мне пожалуешь, то у них с Дашкой не жизнь, а хоромы ба-бу-будут, вали-вала.

— Да ты никак уж и согласие дал, отец?

— А что? И дал. Чем не жених? У нас с ним особый разговор был.

— Конечно, Зоя Спиридонна, — оскалился в натужной улыбке Егор, — у нас с Семеном Кузьмичом разговор уже был, и мы, кажется… поговорили. Да, Семен Кузьмич?

— Ну! — цокнул Кузьмич поощрительно, обнадеживающе похлопал Егора по плечу и вернулся к распахнутому чемодану, из которого торчали аккуратно уложенные сорочки и брюки, а сбоку свисал штепсель от какого-то прибора.

— И не беспокойтесь, — продолжал Егор, глядя в спину маме. — С Дашей все хорошо. Она искала пуговицу на земле. От жакетки. Я ей помог. Так и познакомились. Да уже больше года… А что рассказывать?

Помедлив немного в сомнении, мама покачала головой, махнула рукой и прошла на кухню. Егор остался стоять неприкаянно.

— Подай пиджачок мне, — велел Кузьмич, и Егор охотно ринулся к стулу, на спинке которого висел серый шерстяной костюм.

— И таранта же у меня жена, — хмыкнул Кузьмич. — Чечетка. А сердце доброе. Сам понимаешь, дочка у нас хоть и взрослая, а все равно ребенок.

— Да я понимаю, понимаю, — с горячностью откликнулся Егор. — И мне б тоже жалко было дочь замуж выдавать.

Сказал и наткнулся на внимательный взгляд Кузьмича.

— Да я не то хотел сказать. Если бы дочь у меня была, тогда только…

— Ладно, ладно. Мы с тобой уже поговорили. Вот и л-л-ладно, вали-вала. Пора мне, поезд.

Вошла мама с подносом в руках, на котором рядком были выложены рулеты из баклажан. Печальные глаза ее набухли слезой. Руки с трудом удерживали поднос.

— Вот вы тут без меня уже все решили, — всхлипнула она. — Все обсудили, поговорили, по рукам, значит, ударили. Дашку пристроили. Теперь это так делают? А Дашка сама где? Ее теперь не требуется? Меня отец от жениха запирал, а тебя Семен в шею гнал, потому что любил. А ты? Пришел незнакомый человек — и пожалуйста, бери дочь, а мне в деревню надо, коров пасти, так что ли?

— Да я… — завел Егор, но мама оборвала его:

— Да знаю я, что ты Егор. А что ты, Егор, умеешь делать?

— Он, между прочим, своим родным сам забор выправил. Из старых досок. То есть даром, — заметил Кузьмич уважительно.

— Да я в лесотехническом учусь, рядом с Дашей, — в отчаянии поведал Егор. — У меня стипендия. И работаю еще, да-а, в одной компании документы правлю. Хватает.

По щекам мамы потянулись слезинки.

— Поешьте вот, — хмуро кивнула она на поднос.

— Сами готовили? — угодливо поинтересовался Егор, насаживая на вилку рулет.

— Какое! В кулинарии брала.

— Это что, заместо поллитра? — с оптимизмом спросил Кузьмич, присоединяясь.

— Заместо, заместо. Еще тебе поллитра на дорогу, бродяга ты этакий.

В воздухе повис дух согласия и примирения. Установив поднос на стол, мама присоединилась к застолью, всплакивая и сморкаясь. Рулеты быстро закончились, а скоропалительные разговоры вокруг женитьбы разгорались снова и снова, и уже никто не возражал против такого в общем-то положительного зятя, умного и с уважением, каким ему и надлежало быть. Решали где и когда быть свадьбе, что давать на стол, надо ли много гостей или ограничиться родственниками. Кузьмич звал гулять свадьбу в деревне, на воздухе, мать возражала, да так и не решили ничего, согласившись обсудить эти темы в присутствии Дарьи, а также порешили, что маму Егор станет звать мамой, а Кузьмича Кузьмичом.

Прощались наскоро, но сердечно: Кузьмич торопился на поезд.

— Ну, давай, парень, — протянул он крепкую пятерню. — Не забывай.

— Не забуду, — заверил Егор.

— И вот еще: когда станешь в окно глядеть, увидь поле, лес, речку, всё увидь, понял меня? Всё! С этим жить забористей, п-па-арень, вали-вала. Эх-х, ты!

Мама сказала, что проводит Кузьмича до поезда и сразу вернется, а там, глядишь, и Дарья придет, а Егору наказала сидеть дома и ждать их, как близкому теперь уже родственнику, на которого не страшно оставить квартиру.

Егор ликовал. Он прошел взад-вперед, подражая Кузьмичу, как будто по деревенской улице, сунув руки в карманы и глубоко вдыхая свежий лесной воздух.

— Всё вижу! — выкрикнул он. — Всё!

Теперь жизнь наладилась. Теперь оставалось только выть от счастья.

Егор откинул занавеску, открыл дверь и вышел на узкий балкон. Вдохнул полной грудью добрый воздух убывающего лета. Внизу показались Дашины родители. Сверху они выглядели совсем мелкими. Кузьмич ступал тяжело, сгибаясь под весом рюкзака и чемодана, который ему, как умела, помогала нести хрупкая, маленькая, сгорбленная Зоя Спиридоновна. Сердце сжалось в груди Егора. В памяти всплыл образ Базаровских старичков. «Вылитые», — подумал он с щемящей грустью. Так он стоял и следил за ними, пока оба не скрылись за поворотом. А когда скрылись, закинул руки за голову, распрямился и посмотрел на солнце.

В полутора метрах на таком же балконе стоял, навалившись на перила, крупный усатый мужчина в майке и в подвязанном с уголков мокром носовом платке, положенном на бритую голову, жмурился и курил. Заметив Егора на соседнем балконе, он от нечего делать сказал:

— Жара сегодня целый день, спасу нет.

— Да. Жарко.

— В городе тяжело. Вот у нас в деревне, там легче.

— А вы тоже из деревни?

— А ты?

— Я — нет, а вот мой будущий тесть из деревни. Уехал только что.

— А-а, — понимающе протянул мужчина и задумался. Потом спросил: — А кто тесть-то?

— А мой, — отвечал Егор.

— Странно, — удивился мужчина и выпрямился. — У Петра вроде нету детей. Бездетный он, бобыль.

Егор вежливо улыбнулся:

— Не знаю, про какого Петра вы говорите, но моего тестя зовут Семен Кузьмич.

— Вот тебе раз.

— Что?

— Эва, так Семен Кузьмич — это я.

— Ничего себе, — покачал головой Егор. — Бывают же совпадения. Может, и дочка у вас имеется?

— А как же? Дашка. — Мужчина отбросил недокуренную сигарету. — А ты кто такой будешь?

Егор остолбенел:

— Я? — непослушными губами переспросил он хриплым шепотом. — А я ее жених.

— Еще чего! Никаких женихов у нас нету. Дашка институт не окончила, жених!.. А ты вообще что там делаешь?

— Я в гостях, — просипел Егор, обмирая.

— В гостях у Петра? Так он только позавчера в Крым уехал, в санаторий.

— А-а… ппп, — только и смог сказать Егор.

— Это как же ты в гости к нему без него пришел? — с нарастанием в голосе чеканно поинтересовался мужчина.

Егор почувствовал, как слова застряли у него в глотке, но все-таки выдавил, не понимая себя и не слыша:

— Ва-ли ва-ла!..

 

Дмитрий Поляков (Катин) — российский писатель, поэт, журналист. Родился в Москве в 1961 г., закончил МГУ им. М. В. Ломоносова. Работал в качестве журналиста в ряде изданий, публиковался в журнале "Москва". Автор повести «Скользящие в рай» (лонг-лист премии «Ясная Поляна», шорт-лист Бунинской премии), романов «На выдохе», «Улыбка идиота» (номинант премии «Русский Букер»), «Сновидения по Юнгу», "Дети новолуния", сборника стихов «Бой быка». Лауреат Бунинской премии 2013 года за роман "Дети новолуния".

21.01.20173008
  • 7
Комментарии
Booking.com

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №1 (9) март 2018




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться