литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

17.02.20173 818
Автор: Игорь Джерри Курас Категория: Проза

Рассказы из цикла "Бородайский берег"

Бородайский берег

 

Акварель Надежды РепинойОни подсели ко мне в кафетерии Корпорации: бесцеремонно ворвались в моё полуденное одиночество.

Я жевал свой скучный бутерброд и напевал в голове какую-то незатейливую песенку без слов и без названия. Какое может быть название у песенки без слов?

Они подсели ко мне целой толпой с очевидным намерением что-то у меня узнать. Любопытство было написано на их лицах и общее коллективное возбуждение отчётливо проступало в их совместном порыве.

  Привет, Джерри!    наперебой замахали они руками.

  Да, да. Привет,    сказал я и сделал вид, что подвинулся, хотя этого можно было и не делать, так как стол был громадным, округлым, пустым.

  Джерри! Ты должен рассудить наш спор. Тони утверждает, что знает русский.

  Тони знает русский?!

  Не торопись! Тони говорит, что знает русский, но мы не верим. Мы поспорили с ним на двадцатку, и нам нужно вывести его на чистую воду.

  И?

  Что значит "и"? Нам нужна твоя помощь. Мы хотим, чтобы ты поговорил с Тони по-русски. Сейчас он подойдёт сюда, и ты задашь ему вопрос по-русски. Он этого не ожидает и, так как никакого русского, по нашим предположениям, Тони не знает, он сразу же сядет в лужу!

Вот как! Они хотят вывести Тони на чистую воду, и, при этом, посадить его в лужу. Какой замечательный складывается, с позволения сказать, оксюморон.

Я представил себе толстого голого Тони, вымытого в чистой воде и затем посаженного в лужу, и картинка в моей голове получилась вполне достойная участия в выставке Дегенеративного искусства в Мюнхене 1937 года.

  Ну, что же. Чёрт с вами. Я поговорю с Тони.

  Вот, он идёт! Он подходит сюда. Тихо! Сделайте умные лица.

Как будто возможно такое лицедейство!

  Привет, Тони! Как твои дела? Говорят, что ты понимаешь русский,    заинтересованно говорю я по-русски, привстав и пожав Тони руку.

  Бородайский берег!    отвечает Тони непринуждённо,    Пушка!

Стол замирает в ожидании чуда.

  Ну, пушка, так пушка, Тони    говорю я,    Честно тебе скажу: где-то в глубине души я надеялся, что ты знаешь русский. Мы могли бы с тобой травить анекдоты, промывать косточки начальству, обсуждать местных девчонок. Жалко, что это не так. Бородайский берег, конечно, сильно сказано, но русский ты ни фига не знаешь.

  Ухтарский привет! Я и не стараяна другажа бума!

  Другажа бума. Совсем другажа, Тони. И не говори. Я и сам так иногда думаю.

  Истрица старкин. Бородайский берег!

  Истрица-сестрица, а тебе не спится? Что там про Бородайский берег, Тони? Не боись, чувак. Я этим олухам тебя не выдам. Будешь ты с сегодняшнего дня официальным полиглотом.

И я перехожу на английский и говорю им, что да, как вы тут все видели, Тони говорит на хорошем русском. Небольшой акцент, конечно, есть, но, в общем и целом    хороший литературный русский.

  Сейчас на таком литературном русском не все и в России говорить умеют,    добавляю я,    с таким русским Тони запросто мог бы быть, например, выбран в русскую Думу или вести какую-нибудь развлекательную передачу на русском телевидении.

Все немного смущены неожиданным поворотом событий, но показательное выступление Тони и моя на него реакция вполне убедительны и сомнения не вызывают.

Деньги отсчитываются на стол, и Тони засовывает в карман двадцать долларов.

Люди всё ещё возбуждённо машут руками, но медленно расходятся.

 

В самом конце рабочего дня Тони навестил меня в моём закутке.

Для тех, кто не знает, скажу, что на стенках у меня висят фотографии каменных лошадей Клодта, колонна Монферрана, всадник Фальконе    все эти шедевры великих моих земляков, которыми я по праву горжусь.

Тони опасливо и недружелюбно косится на всадника работы Фальконе, потом на лошадей Клоддта.

  Кони, это Тони,    говорю я про себя, а вслух вежливо улыбаюсь и предлагаю Тони сесть.

Он тяжело садится в пустое кресло для посетителей    я держу его здесь на случай гостей прямо под фотографией зеленоватого здания, выстроенного на берегу Невы ещё одним моим знаменитым земляком    Франческо Бартоломео Растрелли.

  Спасибо тебе,    говорит Тони,    если честно, я не ожидал, что ты мне поможешь. Вчера мы были в баре и пили русскую водку. Не знаю почему, но я сказал им, что понимаю русский.

  Да нормально, Тони! Нет проблем. Всегда готов помочь.

Тони поёрзал в кресле и достал две мятые пятёрки.

  Это тебе. Твоя часть. Бери, бери! Всё честно: тебе половина и мне половина.

Он тяжело встаёт, виновато улыбается и, слегка хлопнув меня по плечу, уходит.

Я разглаживаю мятые купюры и задумываюсь над случившимся.

Я знаю, где-то есть Бородайский берег: там живут счастливые люди-бородайцы, говорящие на странном языке, в котором любые звуки сами становятся осмысленными словами, складываются в строчки, рифмуются между собой. Там, на Бородайском берегу не бывает песен без слов и без названия.

 

Когда-нибудь мы все там встретимся.

 

Хороший брат Авель

 

Алехандро был молодым красивым парнем из какой-то гватемальской деревушки. Каждый вечер, около восьми тридцати, он приходил со своим пылесосом на наш этаж и тщательно пылесосил даже самый последний закуток бесконечных рядов офисов. Его английский был почти несуществующим, но природная разговорчивость брала свое. Увидев меня, Алехандро всегда выключал свой пылесос и пытался общаться.

— Тебе повезло, что ты русский, Жерри, — говорил он частенько. — Вам, русским, легче. Русский язык — он, как английский. А вот испанский...

Тут он замолкал, грустнел, вздыхал, разводил руками:

— Испанский и английский — это два совершенно разных языка. Понимаешь?

Я грустнел, вздыхал и разводил руками вместе с ним, хотя не очень понимал своего везения. Алехандро рассказал мне про то, как он нелегко, нелегально пробрался в Америку три года назад. С тех пор он каким-то образом легализовался и работал на четырех работах без выходных и отпусков. Алехандро копил деньги на счастливую жизнь. Это всё, что он здесь делал.

Счастливая жизнь рисовалась просто. Он должен был заработать много-много денег, вернуться домой богатым человеком, и жениться на девочке, которая ждёт его возвращения в неизвестной мне деревне.

— Вот она, моя Мирабелла! — гордился Алехандро, показывая мне фотографию.

На фотографии, вопреки ожиданию, обманчиво построенному на звонком имени, была не черноволосая испанская красавица, а вполне блеклая, совсем еще юная девушка-подросток. Мирабелла стояла в полный рост у видавшего виды мопеда Suzuki: вполне американская девочка — в джинсах, кроссовках и белой футболке с блестящей надписью bebe.

— Это я её приодел, Жерри,  — с гордостью водил пальцем по фото Алехандро. — Она из бедной семьи. Это дорогая одежда. Понимаешь?

— Сколько же ей лет? Она выглядит совсем молодой?

— Ей девятнадцать,    Алехандро делает руками два взмаха растопыренными ладонями, загибая большой палец правой руки при втором взмахе.    Ей было шестнадцать, когда я уехал. Это любовь, Жерри. Понимаешь?

Я понимаю. Я киваю головой. Я смотрю на фотографию.

— Она ездит на мопеде?

— Это брата. Я деньги послал — брат купил.

Из его рассказов я понял, что деньги, которые он здесь зарабатывает, — огромное состояние там, в гватемальской деревне.

— Когда я приеду домой, мы с Мирабеллой будем ездить в город, и там я куплю все билеты в кино — и они будут показывать только для нас двоих. Больше никто. Весь сеанс только для меня и моей Мирабеллы. Я был мальчик (Алехандро показывает рукой, каким он был маленьким мальчиком), и у нас с братом никогда не было денег ходить в кино. Мы залезали высоко на дерево (Алехандро показывает рукой высоко над головой) и смотрели про вашу русскую войну (Алехандро стреляет из воображаемого автомата и кидает воображаемую гранату куда-то в сторону кабинета моего начальника). Теперь мы будем одни: я и Мирабелла. Всё кино. Понимаешь?

Разумеется, я понимал его. Что может быть плохого в такой жизни?

— Я посылаю им деньги каждую неделю. Американские доллары по проводам. И одежду тоже посылаю: маме, Мирабелле, брату. Мирабелла любит меня. Она ждет. У тебя есть дети? Я тоже буду отец, когда приеду богатый. Мои дети будут ходить в лучшую школу, и никому из них не надо будет работать на четырех работах без выходных. Понимаешь?

Мне нравился этот парень. Какая-то простая природная честность была в его лице. Что-то безвременное, общее для всех людей было в его мечте о счастливой жизни. Я радовался его появлению каждый вечер и даже ловил себя на мысли, что с удовольствием жду его.

Я рассказал ему о своем городе, показывая фотографии на стенках своего маленького офиса. Несколько иллюстраций художественных работ менялись на моем компьютере: Пикассо, Эль Греко, Ботеро, Тиссо, Ренуар. Никого из этих художников Алехандро, конечно, не знал, и я с удовольствием отвечал ему на вопросы о том, почему нарисовано так, а не иначе. Особенно его заинтересовала картина Джеймса Тиссо «Каин и Авель».

— Почему они идут за руки? Это геи?

— Нет, Алехандро. Это братья. Каин и Авель. Ты, наверное, слышал про Каина, который убил своего брата Авеля? Нет? Странно.

И я, как мог, пересказал ему библейскую историю. История расстроила Алехандро.

— Получается, что из двух братьев один был хороший, а второй нет?

— Получается так.

— Хороший брат Авель, — произнес он задумчиво, а потом вдруг с жаром, — это плохо, когда убиваешь брата. Понимаешь? Мама не сможет пережить. Это как сразу двух сыновей потерять. Это плохо, Жерри.

— Да уж чего хорошего, — согласился я.

Однажды Алехандро сказал, что увольняется через месяц.

— Я еду домой, Жерри! Я заработал достаточно, чтобы ехать жить дома! Я считаю дни на календаре,    Алехандро показал рукой, как он вычеркивает дни из воображаемого календаря.

— Я рад за тебя, Алехандро! Очень рад!

В последний день перед увольнением я сделал необычный для себя поступок. Я пригласил его посидеть в соседний бар. Мы выпили мексиканское пиво Dos Equis и даже обнялись на прощание на парковке у бара. Вместо Алехандро пылесосить наш офис стал угрюмый бразилец с неприятным бельмом на глазу.

 

Прошло лет семь. Может больше. Я совершенно забыл про Алехандро и наши с ним беседы. Мало ли какие были у меня знакомые в этой непонятной и сумасшедшей стране! Даже привычный звук вечернего пылесоса не напоминал мне больше Алехандро. Да и людей, включающих этот пылесос, сменилось с тех пор два десятка. Разве всех упомнишь?

И вот однажды мне позвонили снизу. Кто-то ждал меня в проходной, и секьюрити попросил спуститься. Я вышел из лифта и огляделся вокруг. Никого из знакомых я не увидел. Я подошел к офицеру охраны, назвал свое имя, и он указал мне на человека в дорогом костюме, читающего «The Wall Street Journal» в одном из кресел для посетителей.

— Простите? А-а. Тут, видимо, какая-то ошибка. Мне сказали, что вы хотите меня видеть.

Человек поднялся мне навстречу, улыбнулся, протянул мне руку — и я узнал Алехандро! Да, несомненно, это был он!

— Привет! Удивлен? — сказал он, и я с изумлением обнаружил, что он говорит по-английски практически без акцента.

— Алехандро! С ума сойти! Какими судьбами?!

— Я теперь Алекс, — улыбнулся мужчина. — У меня своя инвестиционная компания в Нью-Йорке, — с гордостью добавил он. — Много воды утекло, Джерри. Очень много...

Я выписал ему временный пропуск, и мы поднялись в кафе на третьем этаже.

— Я не был уверен, работаешь ли ты по-прежнему здесь или перешел в другое место. Но вот оказался в Бостоне и решил попробовать. А ты здесь!

Я смотрел на него и не мог поверить тем изменениям, которые произошли с ним за эти годы.

— Я смотрю, Алекс, что у тебя всё получилось! Всё вышло, как ты хотел — ты теперь богатый. Ты, наверное, можешь и здесь купить все билеты на сеанс в кино для себя и… (я задумался на секунду, вспоминая) и Мирабеллы.

— Нет, Джерри. Всё получилось не так, как я хотел. Совсем не так.

И он рассказал мне, как всё было.

Вернувшись в свою деревню, Алехандро узнал, что его собственный брат уже больше года женат на Мирабелле. Маленький Хозе (Алекс показывает руками, какой маленький был Хозе, когда он вернулся) лежал в кроватке, а потучневшая Мирабелла опасливо поглядывала то на мужа, то на внезапно приехавшего Алехандро. Что-то пыталась объяснить мать, но Алехандро не слышал, что она говорит. В доме была служанка — и вообще, по всему было видно, что семью вполне устраивало то, как складывались дела: Алехандро присылал деньги из Америки, и на эти деньги можно было вполне сносно жить. Поэтому никто и не сообщил Алехандро ни о свадьбе, ни о рождении ребёнка.

В баре, куда Алехандро пошел запить свое горе, старик-никарагуанец достал откуда-то мачете — клинок с выпуклым лезвием — и положил его перед Алехандро.

— Послушай старика, Алехандро. Не будь посмешищем. Иди и убей брата. Зарежь его — будь мужчиной. Женщина слаба — оставь её жить. А брата зарежь. Он украл у тебя то, что должно было быть твоим. Иди. Убей.

Алехандро выпил еще, щедро расплатился, взял клинок. Всё, о чем мечталось столько лет, рухнуло. Люди, которых он любил, предали его. Он вошел в дом, достал клинок.

Закричала мать. Прижала к груди ребенка Мирабелла. Брат побледнел, шагнул навстречу.

— Убей меня, Алехандро, но не тронь её. Убей меня и живи с ней. Давай только выйдем в поле. В поле пойдем, Алехандро. Здесь не надо. Я не хочу, чтобы она видела.

Алехандро в эту минуту очень хотелось убить брата, но он посмотрел на мать и вспомнил про Каина на картинке. Алехандро прошел мимо брата, с силой вонзил мачете в стену комнаты, обернулся на пороге, сказал опешившим людям.

—Я Авель. Хороший брат. Я больше сюда не вернусь.

И он ушел…

Приехав обратно в Америку, он решил жить здесь всегда. Деньги, накопленные на счастливую жизнь с Мирабеллой, он пустил на учебу. Сначала занимался английским, потом поступил в самый дешевый комьюнити колледж. Вечерами работал. Оказалось, что учиться ему легко. Всё давалось с ходу, как бы само собой. Он получил грант на продолжение обучения. Закончил неплохой университет в штате Нью-Йорк. И вот теперь занимается инвестициями.

— Фирма у меня небольшая, но оборот у нас приличный. Есть перспективные клиенты. А у тебя как дела?

— Да так. Без особых изменений... Алекс, а что у тебя с личной жизнью?

— А личная тоже хорошо. Моя fiancé занимается с детьми, больными аутизмом. Детский психолог. У нас есть дочка.

Алекс достал фотографию и показал мне. Смешная девочка в костюме зайца держала за руку высокую белокурую женщину.

— На Хеллоуин снял,  — пояснил Алекс.  — Это Джудди. Моя fiancé. А это, как ты понимаешь, моя дочь. Мирабелла.

Алекс помолчал несколько секунд, повернулся ко мне, сказал:

— Спасибо тебе, Джерри.

— За что? — удивился я.

— За Каина и Авеля. Спасибо.

—Ну, это не мне спасибо, — улыбнулся я.    Это ведь не я придумал.

— Не ты придумал, но ты рассказал, — рассмеялся Алекс.

Прощаясь, он дал мне свою карточку. Написал на ней домашний телефон.

— Звони, Джерри! Будешь в Нью-Йорке, заезжай. Поболтаемся по Манхэттену.

Я проводил его до дверей, и мы обнялись, как тогда, много лет назад.

— Заезжай и ты еще, когда будешь в Бостоне.

  Обязательно заеду.

Я поднялся к себе наверх. Сел у компьютера. Посмотрел на визитку. Под цветастым логотипом большими темно-синими буквами было написано: «ALEX ABEL: THE GOOD BROTHER, Inc.»

 

Мастер

 

Яша открыл мне дверь и с недоверием осмотрел меня с ног до головы. Он был старым парикмахером: сутуловатым, невысокого роста, с обиженной нижней губой. Над фалангами его цепких пальцев росли густые волосы, как будто они, спадая с головы какого-то постоянного клиента, припали к пальцам Яши, и вот решили остаться навсегда.

Он работал на «кеш», то есть за наличные, и боялся, что кто-нибудь из завистливых русских соседей заложит его, и тогда придут люди в черных пальто и заберут его туда, откуда он уже не вернется.

Он усадил меня на стул, некогда бывший частью добротного гордого гарнитура, состоявшего из двенадцати стульев и одного, как написал бы Достоевский, круглого стола овальной формы. Но эта дружная гарнитурная семья растерялась по свету, и стул, став одиноким, каким-то образом прибился к Яше и остался жить у него.

Стул терпеливо скрипнул, жалуясь на свое очевидное одиночество в этой невзрачной квартирке на юго-западной окраине Бостона, и замолчал.

— Что мы будем делать с вашей головой, молодой человек? — Яша ошарашил меня анекдотичным местечковым акцентом, которому так легко подражать, забывая о том, что, подцепив его в детстве, как оспочку от ветрянки, человек уже несет его с собою через всю жизнь до самого конца.

Он погрузил свои пальцы в мою лохматую шевелюру, и вдруг изменился лицом: я сразу увидел это изменение лица в белесом пространстве зеркала напротив. Он как бы принюхивался к чему-то, приподняв голову вверх, сощурив глаза, сморщив седые брови, еще сильнее оттопырив обиженную нижнюю губу.

— А ведь я стриг вас раньше, молодой человек. Я таки не могу в этом даже сомневаться! — сказал он и отошел в сторону, чтобы внимательно посмотреть мне в глаза.

— Я не знаю, — честно признался я, — здесь я у вас первый раз, это точно.

— Нет, не здесь! Там. Дома. Я точно работал с вашей головой, и вы даже можете со мной не затевать бессмысленный спор!

Я пожал плечами.

— Вы когда-нибудь были в Гомеле? — не унимался старик. — В Гомеле нет никого, кто бы не помнил Яшу, молодой человек! Я имел свой салон прямо на вокзале, и даже приезжие чиновники из Минска стриглись только у Яши! А почему? А потому, что Яков Соломонович Кацнельсон — это почти как Яша Хейфец! Только тот пиликал своими пальцами на скрипочке, а Яша, которого вы сейчас видите в этом засранном мухами зеркале — делал такие прически, что люди спе-ци-ально приезжали к нему из Минска! Из Минска, молодой человек!

Я не знал, что сказать бесноватому старику. Я один раз действительно был в Гомеле, но вряд ли я стригся там. Я был в Гомеле два дня, чтобы познакомиться со своими родственниками, которых я не видел ни до, ни после. Странным образом, мне стало вдруг стыдно, что я так плохо относился к своим гомельским родственникам, что провел у них всего два дня, с трудом перенося их суетливую заботу. Они все были очень старые люди и точно уж умерли. Я даже никогда не поинтересовался, живы ли они еще. Странно: меня никто не обвинял, но вдруг захотелось оправдываться.

— Нет. Я думаю, что вы ошиблись. Я никогда у вас не стригся.

— Он мне будет говорить! Это совершенно исключено! Я могу вам поклясться на что угодно. Вы просто не помните, что делали у меня прическу, но Яша не может ошибаться, потому что Яша мастер, — он показал мне свои руки. — Вы можете себе думать, что хотите, но эти руки помнят голову, которую они стригли! Чтобы вы, конечно, были здоровы, но если вы имеете такую память в таком возрасте, как у вас, какой же будет тогда цорес, когда вы станете старым и больным, как Яша? Хотя, конечно, кто же помнит на свою голову какого-то парикмахера? Азохен вей, Яков! Что ты о себе думаешь? Что ты — барон Ротшильд?

Яша явно во мне разочаровался, быстро сделал свою работу и с какой-то осторожной брезгливостью принял от меня деньги.

Я вышел в осенний Бостон. Тяжелые желтые листья покрывали трамвайное полотно. Озябшие студентки перетаптывались в своих одинаковых замшевых сапожках и шмыгали красными носами. Они были похожи на маленьких птичек, которые жмутся друг к другу на проводах, явно уже сожалея о своем решении не лететь на юг.

Я шел вдоль трамвайной линии и вспомнил железнодорожное полотно. Утренний вокзал в Гомеле, бессонную ночь в плацкартном вагоне, запахи чужого города. Я вспомнил, как отразилось мое лицо в зеркальной витрине парикмахерской. Мои свалявшиеся растрепанные волосы, которые вряд ли вызовут одобрение моих престарелых местечковых родственников. Да! Я вспомнил! Всё вдруг закружилось в моей голове, как при быстрой обратной перемотке фильма. Именно так! Утро, вокзал в Гомеле, мое серое лицо и свалявшиеся волосы    волосы человека, который провел бессонную ночь в плацкартном вагоне медленного пассажирского поезда!

Я вспомнил, я вспомнил, как неохотно повернулась в моей голове эта ленивая мысль о том, что нужно бы подстричься; что нужно бы выглядеть аккуратно для этих стариков, которые провели детство с моим дедом! Я вспомнил, как открыл дверь со звоночком, и сутуловатый, невысокого роста мастер, повернувшись ко мне лицом, спросил: «Что мы будем делать с вашей головой, молодой человек?»

 

Дорогой галстук

 

Есть у меня на работе приятель Ник. Настоящее его имя Джозеф, мама называла его Джои, а бабушка — Джузеппе, но сам он себя зовет Ник, а значит ему, как элиотовскому коту, виднее.

Ник — итальянец из сицилийской семьи. На работу он всегда ходит в какой-то странной одежде: в чем-то похожем на хоккейную форму, выкрашенную в черный цвет. На голове его абсолютно очевиден парик (никто не видел его без парика, но все предполагают обширную лысину), живот его выпукл, да и сам Ник идеально кругл. Ник — отдаленный родственник известного на весь мир мафиозного клана. В «семейных» делах он участия не принимает, но почетно присутствует на всех похоронах и свадьбах.

У мафии своя жизнь — свои разборки. Что и почему там происходит — ни нам, ни Нику не докладывают, но по странным причинам, похорон в жизни Ника было больше, чем свадеб.

Ник человек небогатый. Живет от чека до чека, да деньги на старость копит. Если же на похороны или свадьбу идти надо — он костюм в прокат берет, а галстук — покупает, а потом обратно сдает. Галстук должен быть хорошим. Это святое.

И вот на очередной разборке убивают очередного братка. Дело привычное. Ник берет в прокат дорогой костюм и покупает в кредит в дорогом магазине дорогой галстук с целью вернуть его обратно после похорон.

Открытая могила — вокруг толпа скорбящих. Поминают... Ник изображает суровую скорбь — без слез, но прочувствованно, с пониманием важности церемонии.

Один из выступающих говорит о покойном, как о большом любителе дорогих галстуков — человеке с безукоризненным вкусом. Неожиданно, он срывает свой галстук и кидает его в могилу: «На, Тони, прими мой последний дар, пусть тебе земля будет пухом!» Другие тоже срывают галстуки, кидают их покойнику. Ник жмется, озирается вокруг, понимает, что попался, что всё уже предопределено — не отвертеться. Но делать нечего. Он снимает свой дорогущий галстук и тоже бросает его в могилу. Теперь уже настоящая скорбь перекашивает его круглое лицо. Маленький кругленький Ник с голой шеей.

Все разъезжаются на своих «Кадиллаках». Ник едет в дешевом «Форде».

  Клянусь! — говорит Ник. — Еле себя сдержал, чтобы не развернуться и не откопать этот чертов галстук!

Потом, помолчав, добавляет:

  Зная этих проходимцев, никто не может поручиться, что все галстуки не были извлечены из могилы с наступлением ночи для дальнейшей перепродажи…

 

А я теперь ношу черное пальто. Мое пальто висит на вешалке в кюбикле, где я пойман, как муха в опрокинутую коробку. Ник проходит, видит пальто — желает сделать мне приятное и говорит: «Overcoat? Look at you! Gogol!»

«Шинель» здесь в школе проходят. Меня это почему-то не радует. Я, наоборот, расстраиваюсь. Гоголь? Да уж — Акакий Акакиевич.

  Знаешь, — говорю я Нику. — Твоя история про галстук — немного как наша история про шинель: маленький человек — чужой среди своих, потерянный дорогой предмет одежды, отчаяние.

  Что ты! — усмехается Ник. — Это был такой дорогой галстук, что три шинели можно было бы купить. А вот я тебе лучше другую историю расскажу — никакому Гоголю такое не приснится.

И он рассказывает мне про своего дядю, который ездил в отдаленные штаты, где приобретал купчие на несуществующие автомобили, а потом закладывал их в банке с большой выгодой.

 

Имя собственное

 

Когда я родился, мне, как это происходит со всеми, кто рождается, дали имя.

Имя было довольно случайным: никакого особого чувства к имени Игорь у моих родителей не было. Если бы обстоятельства позволили свободный выбор, меня, скорее всего, назвали бы Исааком, но обстоятельства этого никоим образом не позволяли, поэтому я и стал Игорем. Ну и ладненько.

Тридцать пять лет позже, жарким июньским днём, я сдавал экзамен на звание гражданина Соединённых Штатов.

Звёздно-полосатое гражданство было уже почти в кармане: я успешно назвал фамилию первого президента и написал короткое предложение под диктовку. Экзаменатор был доволен моими знаниями истории и местного правописания. Оставались небольшие формальности.

— Игорь? — сказал он, глядя в мои бумаги, и задумался.

— Да... — неуверенно ответил я.

— А вам не приходило в голову… сменить имя? Поймите меня правильно — у вас замечательное имя, — но для Америки оно как-то... Только не обижайтесь, но, право, даже не знаю… Неужели вы будете и дальше жить с таким странным именем в нашей чудесной стране?

Признаться, за годы жизни в Америке я уже обратил внимание на то, что всякий раз, когда я подаю свою кредитную карту в магазине, продавщицы неизменно восклицают: “Игорь?! Как здорово! У меня есть ручной скорпион, которого зовут Игорь! Какое милое имя!” Кроме того, мне уже надоело отвечать на стандартный вежливый вопрос: “Игор или Айгор?”… и вообще, почему бы и нет?

— Да, действительно. Теперь, когда вы сказали... Я не знаю... Может быть... Да...

— Вот-вот! И я об этом. Вам просто необходимо сменить имя!

Экзаменатор постучал карандашом о папку с моими бумагами. Призадумался.

— Формально, — начал он медленно, — вы может сделать это прямо сейчас. На экзамене. — Он помолчал и веско добавил, — бесплатно.

Будучи без пяти минут гражданином самой великой страны в мире, я уже прекрасно понимал значение слова “бесплатно”. Какой же нормальный американец пропустит мимо себя хоть что-то бесплатное! Нет! Здесь меня не проведёшь! Это я уже проходил!

— И какое у меня теперь будет имя? — воодушевился я.

Экзаменатор сощурил глаза, внимательно изучил моё лицо и уверенно произнёс: “Jerry!”

Счастливый, я вышел в коридор, где меня ждала моя жена.

— Поздравь меня! Я теперь Jerry.

— Ты теперь — что? Дженни?

— Jerry! То есть, Джерри! Я сменил имя!

— Ты сошёл с ума! Ты же даже не можешь теперь правильно произнести своё собственное имя! Послушай себя! Сумасшедший!

— Jerry, — как попугай повторил я и понял, что ни один из звуков этого имени не звучит в моём исполнении хоть как-то правдоподобно по-американски. Даже если дать скидку на бостонский акцент.

— Горе моё! Ну, если уж ты менял своё имя, неужели ты не мог выбрать себе что-то такое, что у тебя получалось бы правильно произнести?! Ну, хоть Том или Стив. Или, на худой конец, Роберт.

— А почему Роберт?

— В честь Шумана! — с вызовом съехидничала жена.

Я расстроился.

— Мама, — позвонил я по телефону, — я сменил себе имя. Я теперь Jerry. Тебе нравится?

— А что, тебе так уж не подходило имя, которое тебе дала твоя несчастная мамочка? — вопросом на вопрос заинтересовалась мама.

— Мама, это было бесплатно, — попытался смягчить ситуацию я.

— Бесплатно! А если бы тебя бесплатно обозвали Адольфом, ты бы тоже согласился? — не унималась мама.

— Ты сравнила, мамочка! Адольф и Jerry — это совершенно разные имена!

— Джевви?

— Да нет! Джерри! Дже-рри!

— А Джерри! Ну, так бы и говорил!

— Ну, я и говорю...

— Джерри, — повторила мама с недоверием, — какое-то собачье имя! Неужели нельзя было назваться человеческим именем? Джордж, например, — как Джордж Клуни. Он такой красивый мужчина… Отец! — услышал я мамин голос, направленный куда-то в обратную от трубки сторону. — Отец! Посмотри, что он сделал! Он сменил себе имя!

— Алло, — снял трубку отец. — Ты сменил себе имя? И как тебя теперь зовут, сынок?

— Jerry.

— Шевви?

— Нет! Джерри! Дже-рри!!!

— А как это будет по-русски?

— По-русски это будет Игорь.

— Ну, так и нормально! Так ведь и было?

Я постучался обратно в кабинет.

— Простите. Я только что сменил своё имя — и я хочу поменять его обратно.

— Обратно? Но почему?

— Я не могу его... Я не могу его правильно произнести.

— Как это? Ну-ка скажите.

— Jerry.

— Мда... Не очень. Ну что же. Вот вам телефон. Это моя двоюродная сестра. Она логопед и специалист по проблемам речи. Возможно, она сможет вам как-то помочь. Она берёт дорого, но успех гарантирует. За пару месяцев ежедневных занятий вы сможете правильно произносить своё имя. Ну, а если всё же захотите поменять его на другое — или на своё старое — пожалуйста! Вот телефон моего двоюродного брата. Он известный юрист. Он вам всё оформит. Но это уже, конечно, не бесплатно. Бесплатно уже нельзя. Закон не позволяет.

Я вышел из кабинета, бормоча что-то про сыр в мышеловке.

Ну и чёрт с ним, — подумал я. — Не так много на свете людей, которые не могут произнести своё собственное имя! В этом даже что-то есть.

Что конкретно в этом есть, думать не хотелось.

 

Читайте также в ЭТАЖАХ произведения И.Д.Кураса:

Сказки Штопмана

Большая литература

Неизвестный маляр

Его геройская судьба

Заснуть в вагоне и увидеть сон, стихи

Авиатор, стихи

 

Игорь Джерри Курас — поэт и прозаик, родился в Ленинграде, с 1993 года живет и работает в США. Произведения публиковались в периодических изданиях и альманахах России, Украины, Канады, Германии, Израиля, США. Автор четырех поэтических сборников "Камни/Обертки", "Загадка природы", "Не бойся ничего", "Ключ от небоскрёба" и книги сказок для взрослых "Сказки Штопмана". Его стихи переведены на иврит, английский, украинский и немецкий языки.

17.02.20173 818
  • 8
Комментарии
  1. Анна Агнич 25.07.2018 в 23:03
    • 0
    Прекрасные рассказы. Мой любимый - Бородайский берег, на котором мы все когда-нибудь встретимся. А Хороший брат Авель - каждый раз, как ни перечту, доводит до слез.
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Таня Лоскутова

Лублу

Ирина Терра

Александр Кушнер: «Я всю жизнь хотел быть как все»

Ирина Терра

Наум Коржавин: «Настоящая жизнь моя была в Москве»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Ирэна Орлова

"В квартиру пробрался вор и украл большой желтый чемодан с рукописями".

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Наталия Гулейкова-Сильвестри

Мир Тонино Гуэрры — это любовь

Наталия Ковалёва

Человек-праздник, человек-миф, мальчик с дудочкой...

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Екатерина Барбаняга

Павел Басинский: «Я ездил на место гибели Лизы Дьяконовой и знаю, что там

Павел Матвеев

Хроника агонии

Елена Кушнерова

Этери Анджапаридзе: «Я ещё не могла выговорить фамилию Нейгауз, но уже

Игорь Джерри Курас

Поступь

Светлана Волкова

Савушка и Валентина

Павел Матвеев

Поручик, газетчик, публицист

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Алёна Жукова

Страшная Маша

Ольга Смагаринская

Роман Каплан — душа «Русского Самовара»

помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 700.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №3 (23) сентябрь 2021




Татьяна Веретенова Песни и пляски на книжной ярмарке Frankfurter Buchmesse
Влад Васюхин Белая рубашка
Галина Маркус Случится чудо
Этажи Конкурс перевода от «ЛИТЕРА-ГЛОБУС»
Людмила Штерн По знакомству
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №3 (23) сентябрь 2021
Владимир Перцев На пороге священной обители
Мария Малухина Мандариновая мадонна
Андрей Оболенский Что наша смерть…
Владимир Захаров В тишине
Всеволод Шмаков (1971 – 2018) Я возвышаюсь колыбелью
Коллектив авторов Истинная реальность Всеволода Шмакова
Татьяна Разумовская Как я однажды была училкой
Павел Грушко Хорхе Луис Борхес (1899-1986). Перевод Павла Грушко
Галина Калинкина Через лошадиные копыта
Павел Матвеев Смерть Блока
Александр Блок (1880-1921) «Без божества, без вдохновенья»
Александра Николаенко Исчезновения
Этажи «Ритуал Отшельников» на Аляске
Елена Кушнерова Музыкальные салоны для книги рекордов Гиннеса
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться