Бородайский берег

Они подсели ко мне в кафетерии Корпорации: бесцеремонно ворвались в моё полуденное одиночество.

Я жевал свой скучный бутерброд и напевал в голове какую-то незатейливую песенку без слов и без названия. Какое может быть название у песенки без слов?

Они подсели ко мне целой толпой с очевидным намерением что-то у меня узнать. Любопытство было написано на их лицах и общее коллективное возбуждение отчётливо проступало в их совместном порыве.

—  Привет, Джерри!  —  наперебой замахали они руками.

—  Да, да. Привет,  —  сказал я и сделал вид, что подвинулся, хотя этого можно было и не делать, так как стол был громадным, округлым, пустым.

—  Джерри! Ты должен рассудить наш спор. Тони утверждает, что знает русский.

—  Тони знает русский?!

—  Не торопись! Тони говорит, что знает русский, но мы не верим. Мы поспорили с ним на двадцатку, и нам нужно вывести его на чистую воду.

—  И?

—  Что значит "и"? Нам нужна твоя помощь. Мы хотим, чтобы ты поговорил с Тони по-русски. Сейчас он подойдёт сюда, и ты задашь ему вопрос по-русски. Он этого не ожидает и, так как никакого русского, по нашим предположениям, Тони не знает, он сразу же сядет в лужу!

Вот как! Они хотят вывести Тони на чистую воду, и, при этом, посадить его в лужу. Какой замечательный складывается, с позволения сказать, оксюморон.

Я представил себе толстого голого Тони, вымытого в чистой воде и затем посаженного в лужу, и картинка в моей голове получилась вполне достойная участия в выставке Дегенеративного искусства в Мюнхене 1937 года.

—  Ну, что же. Чёрт с вами. Я поговорю с Тони.

—  Вот, он идёт! Он подходит сюда. Тихо! Сделайте умные лица.

Как будто возможно такое лицедейство!

—  Привет, Тони! Как твои дела? Говорят, что ты понимаешь русский,  —  заинтересованно говорю я по-русски, привстав и пожав Тони руку.

—  Бородайский берег!  —  отвечает Тони непринуждённо,  —  Пушка!

Стол замирает в ожидании чуда.

—  Ну, пушка, так пушка, Тони  —  говорю я,  —  Честно тебе скажу: где-то в глубине души я надеялся, что ты знаешь русский. Мы могли бы с тобой травить анекдоты, промывать косточки начальству, обсуждать местных девчонок. Жалко, что это не так. Бородайский берег, конечно, сильно сказано, но русский ты ни фига не знаешь.

—  Ухтарский привет! Я и не стараяна другажа бума!

—  Другажа бума. Совсем другажа, Тони. И не говори. Я и сам так иногда думаю.

—  Истрица старкин. Бородайский берег!

—  Истрица-сестрица, а тебе не спится? Что там про Бородайский берег, Тони? Не боись, чувак. Я этим олухам тебя не выдам. Будешь ты с сегодняшнего дня официальным полиглотом.

И я перехожу на английский и говорю им, что да, как вы тут все видели, Тони говорит на хорошем русском. Небольшой акцент, конечно, есть, но, в общем и целом  —  хороший литературный русский.

—  Сейчас на таком литературном русском не все и в России говорить умеют,  —  добавляю я,  —  с таким русским Тони запросто мог бы быть, например, выбран в русскую Думу или вести какую-нибудь развлекательную передачу на русском телевидении.

Все немного смущены неожиданным поворотом событий, но показательное выступление Тони и моя на него реакция вполне убедительны и сомнения не вызывают.

Деньги отсчитываются на стол, и Тони засовывает в карман двадцать долларов.

Люди всё ещё возбуждённо машут руками, но медленно расходятся.

В самом конце рабочего дня Тони навестил меня в моём закутке.

Для тех, кто не знает, скажу, что на стенках у меня висят фотографии каменных лошадей Клодта, колонна Монферрана, всадник Фальконе  —  все эти шедевры великих моих земляков, которыми я по праву горжусь.

Тони опасливо и недружелюбно косится на всадника работы Фальконе, потом на лошадей Клоддта.

—  Кони, это Тони,  —  говорю я про себя, а вслух вежливо улыбаюсь и предлагаю Тони сесть.

Он тяжело садится в пустое кресло для посетителей  —  я держу его здесь на случай гостей прямо под фотографией зеленоватого здания, выстроенного на берегу Невы ещё одним моим знаменитым земляком  —  Франческо Бартоломео Растрелли.

—  Спасибо тебе,  —  говорит Тони,  —  если честно, я не ожидал, что ты мне поможешь. Вчера мы были в баре и пили русскую водку. Не знаю почему, но я сказал им, что понимаю русский.

—  Да нормально, Тони! Нет проблем. Всегда готов помочь.

Тони поёрзал в кресле и достал две мятые пятёрки.

—  Это тебе. Твоя часть. Бери, бери! Всё честно: тебе половина и мне половина.

Он тяжело встаёт, виновато улыбается и, слегка хлопнув меня по плечу, уходит.

Я разглаживаю мятые купюры и задумываюсь над случившимся.

Я знаю, где-то есть Бородайский берег: там живут счастливые люди-бородайцы, говорящие на странном языке, в котором любые звуки сами становятся осмысленными словами, складываются в строчки, рифмуются между собой. Там, на Бородайском берегу не бывает песен без слов и без названия.

Когда-нибудь мы все там встретимся.

Хороший брат Авель

Алехандро был молодым красивым парнем из какой-то гватемальской деревушки. Каждый вечер, около восьми тридцати, он приходил со своим пылесосом на наш этаж и тщательно пылесосил даже самый последний закуток бесконечных рядов офисов. Его английский был почти несуществующим, но природная разговорчивость брала свое. Увидев меня, Алехандро всегда выключал свой пылесос и пытался общаться.

— Тебе повезло, что ты русский, Жерри, — говорил он частенько. — Вам, русским, легче. Русский язык — он, как английский. А вот испанский...

Тут он замолкал, грустнел, вздыхал, разводил руками:

— Испанский и английский — это два совершенно разных языка. Понимаешь?

Я грустнел, вздыхал и разводил руками вместе с ним, хотя не очень понимал своего везения. Алехандро рассказал мне про то, как он нелегко, нелегально пробрался в Америку три года назад. С тех пор он каким-то образом легализовался и работал на четырех работах без выходных и отпусков. Алехандро копил деньги на счастливую жизнь. Это всё, что он здесь делал.

Счастливая жизнь рисовалась просто. Он должен был заработать много-много денег, вернуться домой богатым человеком, и жениться на девочке, которая ждёт его возвращения в неизвестной мне деревне.

— Вот она, моя Мирабелла! — гордился Алехандро, показывая мне фотографию.

На фотографии, вопреки ожиданию, обманчиво построенному на звонком имени, была не черноволосая испанская красавица, а вполне блеклая, совсем еще юная девушка-подросток. Мирабелла стояла в полный рост у видавшего виды мопеда Suzuki: вполне американская девочка — в джинсах, кроссовках и белой футболке с блестящей надписью bebe.

— Это я её приодел, Жерри,  — с гордостью водил пальцем по фото Алехандро. — Она из бедной семьи. Это дорогая одежда. Понимаешь?

— Сколько же ей лет? Она выглядит совсем молодой?

— Ей девятнадцать,  —  Алехандро делает руками два взмаха растопыренными ладонями, загибая большой палец правой руки при втором взмахе.  —  Ей было шестнадцать, когда я уехал. Это любовь, Жерри. Понимаешь?

Я понимаю. Я киваю головой. Я смотрю на фотографию.

— Она ездит на мопеде?

— Это брата. Я деньги послал — брат купил.

Из его рассказов я понял, что деньги, которые он здесь зарабатывает, — огромное состояние там, в гватемальской деревне.

— Когда я приеду домой, мы с Мирабеллой будем ездить в город, и там я куплю все билеты в кино — и они будут показывать только для нас двоих. Больше никто. Весь сеанс только для меня и моей Мирабеллы. Я был мальчик (Алехандро показывает рукой, каким он был маленьким мальчиком), и у нас с братом никогда не было денег ходить в кино. Мы залезали высоко на дерево (Алехандро показывает рукой высоко над головой) и смотрели про вашу русскую войну (Алехандро стреляет из воображаемого автомата и кидает воображаемую гранату куда-то в сторону кабинета моего начальника). Теперь мы будем одни: я и Мирабелла. Всё кино. Понимаешь?

Разумеется, я понимал его. Что может быть плохого в такой жизни?

— Я посылаю им деньги каждую неделю. Американские доллары по проводам. И одежду тоже посылаю: маме, Мирабелле, брату. Мирабелла любит меня. Она ждет. У тебя есть дети? Я тоже буду отец, когда приеду богатый. Мои дети будут ходить в лучшую школу, и никому из них не надо будет работать на четырех работах без выходных. Понимаешь?

Мне нравился этот парень. Какая-то простая природная честность была в его лице. Что-то безвременное, общее для всех людей было в его мечте о счастливой жизни. Я радовался его появлению каждый вечер и даже ловил себя на мысли, что с удовольствием жду его.

Я рассказал ему о своем городе, показывая фотографии на стенках своего маленького офиса. Несколько иллюстраций художественных работ менялись на моем компьютере: Пикассо, Эль Греко, Ботеро, Тиссо, Ренуар. Никого из этих художников Алехандро, конечно, не знал, и я с удовольствием отвечал ему на вопросы о том, почему нарисовано так, а не иначе. Особенно его заинтересовала картина Джеймса Тиссо «Каин и Авель».

— Почему они идут за руки? Это геи?

— Нет, Алехандро. Это братья. Каин и Авель. Ты, наверное, слышал про Каина, который убил своего брата Авеля? Нет? Странно.

И я, как мог, пересказал ему библейскую историю. История расстроила Алехандро.

— Получается, что из двух братьев один был хороший, а второй нет?

— Получается так.

— Хороший брат Авель, — произнес он задумчиво, а потом вдруг с жаром, — это плохо, когда убиваешь брата. Понимаешь? Мама не сможет пережить. Это как сразу двух сыновей потерять. Это плохо, Жерри.

— Да уж чего хорошего, — согласился я.

Однажды Алехандро сказал, что увольняется через месяц.

— Я еду домой, Жерри! Я заработал достаточно, чтобы ехать жить дома! Я считаю дни на календаре,  —  Алехандро показал рукой, как он вычеркивает дни из воображаемого календаря.

— Я рад за тебя, Алехандро! Очень рад!

В последний день перед увольнением я сделал необычный для себя поступок. Я пригласил его посидеть в соседний бар. Мы выпили мексиканское пиво Dos Equis и даже обнялись на прощание на парковке у бара. Вместо Алехандро пылесосить наш офис стал угрюмый бразилец с неприятным бельмом на глазу.

Прошло лет семь. Может больше. Я совершенно забыл про Алехандро и наши с ним беседы. Мало ли какие были у меня знакомые в этой непонятной и сумасшедшей стране! Даже привычный звук вечернего пылесоса не напоминал мне больше Алехандро. Да и людей, включающих этот пылесос, сменилось с тех пор два десятка. Разве всех упомнишь?

И вот однажды мне позвонили снизу. Кто-то ждал меня в проходной, и секьюрити попросил спуститься. Я вышел из лифта и огляделся вокруг. Никого из знакомых я не увидел. Я подошел к офицеру охраны, назвал свое имя, и он указал мне на человека в дорогом костюме, читающего «The Wall Street Journal» в одном из кресел для посетителей.

— Простите? А-а. Тут, видимо, какая-то ошибка. Мне сказали, что вы хотите меня видеть.

Человек поднялся мне навстречу, улыбнулся, протянул мне руку — и я узнал Алехандро! Да, несомненно, это был он!

— Привет! Удивлен? — сказал он, и я с изумлением обнаружил, что он говорит по-английски практически без акцента.

— Алехандро! С ума сойти! Какими судьбами?!

— Я теперь Алекс, — улыбнулся мужчина. — У меня своя инвестиционная компания в Нью-Йорке, — с гордостью добавил он. — Много воды утекло, Джерри. Очень много...

Я выписал ему временный пропуск, и мы поднялись в кафе на третьем этаже.

— Я не был уверен, работаешь ли ты по-прежнему здесь или перешел в другое место. Но вот оказался в Бостоне и решил попробовать. А ты здесь!

Я смотрел на него и не мог поверить тем изменениям, которые произошли с ним за эти годы.

— Я смотрю, Алекс, что у тебя всё получилось! Всё вышло, как ты хотел — ты теперь богатый. Ты, наверное, можешь и здесь купить все билеты на сеанс в кино для себя и… (я задумался на секунду, вспоминая) и Мирабеллы.

— Нет, Джерри. Всё получилось не так, как я хотел. Совсем не так.

И он рассказал мне, как всё было.

Вернувшись в свою деревню, Алехандро узнал, что его собственный брат уже больше года женат на Мирабелле. Маленький Хозе (Алекс показывает руками, какой маленький был Хозе, когда он вернулся) лежал в кроватке, а потучневшая Мирабелла опасливо поглядывала то на мужа, то на внезапно приехавшего Алехандро. Что-то пыталась объяснить мать, но Алехандро не слышал, что она говорит. В доме была служанка — и вообще, по всему было видно, что семью вполне устраивало то, как складывались дела: Алехандро присылал деньги из Америки, и на эти деньги можно было вполне сносно жить. Поэтому никто и не сообщил Алехандро ни о свадьбе, ни о рождении ребёнка.

В баре, куда Алехандро пошел запить свое горе, старик-никарагуанец достал откуда-то мачете — клинок с выпуклым лезвием — и положил его перед Алехандро.

— Послушай старика, Алехандро. Не будь посмешищем. Иди и убей брата. Зарежь его — будь мужчиной. Женщина слаба — оставь её жить. А брата зарежь. Он украл у тебя то, что должно было быть твоим. Иди. Убей.

Алехандро выпил еще, щедро расплатился, взял клинок. Всё, о чем мечталось столько лет, рухнуло. Люди, которых он любил, предали его. Он вошел в дом, достал клинок.

Закричала мать. Прижала к груди ребенка Мирабелла. Брат побледнел, шагнул навстречу.

— Убей меня, Алехандро, но не тронь её. Убей меня и живи с ней. Давай только выйдем в поле. В поле пойдем, Алехандро. Здесь не надо. Я не хочу, чтобы она видела.

Алехандро в эту минуту очень хотелось убить брата, но он посмотрел на мать и вспомнил про Каина на картинке. Алехандро прошел мимо брата, с силой вонзил мачете в стену комнаты, обернулся на пороге, сказал опешившим людям.

—Я Авель. Хороший брат. Я больше сюда не вернусь.

И он ушел…

Приехав обратно в Америку, он решил жить здесь всегда. Деньги, накопленные на счастливую жизнь с Мирабеллой, он пустил на учебу. Сначала занимался английским, потом поступил в самый дешевый комьюнити колледж. Вечерами работал. Оказалось, что учиться ему легко. Всё давалось с ходу, как бы само собой. Он получил грант на продолжение обучения. Закончил неплохой университет в штате Нью-Йорк. И вот теперь занимается инвестициями.

— Фирма у меня небольшая, но оборот у нас приличный. Есть перспективные клиенты. А у тебя как дела?

— Да так. Без особых изменений... Алекс, а что у тебя с личной жизнью?

— А личная тоже хорошо. Моя fiancé занимается с детьми, больными аутизмом. Детский психолог. У нас есть дочка.

Алекс достал фотографию и показал мне. Смешная девочка в костюме зайца держала за руку высокую белокурую женщину.

— На Хеллоуин снял,  — пояснил Алекс.  — Это Джудди. Моя fiancé. А это, как ты понимаешь, моя дочь. Мирабелла.

Алекс помолчал несколько секунд, повернулся ко мне, сказал:

— Спасибо тебе, Джерри.

— За что? — удивился я.

— За Каина и Авеля. Спасибо.

—Ну, это не мне спасибо, — улыбнулся я.  —  Это ведь не я придумал.

— Не ты придумал, но ты рассказал, — рассмеялся Алекс.

Прощаясь, он дал мне свою карточку. Написал на ней домашний телефон.

— Звони, Джерри! Будешь в Нью-Йорке, заезжай. Поболтаемся по Манхэттену.

Я проводил его до дверей, и мы обнялись, как тогда, много лет назад.

— Заезжай и ты еще, когда будешь в Бостоне.

—  Обязательно заеду.

Я поднялся к себе наверх. Сел у компьютера. Посмотрел на визитку. Под цветастым логотипом большими темно-синими буквами было написано: «ALEX ABEL: THE GOOD BROTHER, Inc.»

Мастер

Яша открыл мне дверь и с недоверием осмотрел меня с ног до головы. Он был старым парикмахером: сутуловатым, невысокого роста, с обиженной нижней губой. Над фалангами его цепких пальцев росли густые волосы, как будто они, спадая с головы какого-то постоянного клиента, припали к пальцам Яши, и вот решили остаться навсегда.

Он работал на «кеш», то есть за наличные, и боялся, что кто-нибудь из завистливых русских соседей заложит его, и тогда придут люди в черных пальто и заберут его туда, откуда он уже не вернется.

Он усадил меня на стул, некогда бывший частью добротного гордого гарнитура, состоявшего из двенадцати стульев и одного, как написал бы Достоевский, круглого стола овальной формы. Но эта дружная гарнитурная семья растерялась по свету, и стул, став одиноким, каким-то образом прибился к Яше и остался жить у него.

Стул терпеливо скрипнул, жалуясь на свое очевидное одиночество в этой невзрачной квартирке на юго-западной окраине Бостона, и замолчал.

— Что мы будем делать с вашей головой, молодой человек? — Яша ошарашил меня анекдотичным местечковым акцентом, которому так легко подражать, забывая о том, что, подцепив его в детстве, как оспочку от ветрянки, человек уже несет его с собою через всю жизнь до самого конца.

Он погрузил свои пальцы в мою лохматую шевелюру, и вдруг изменился лицом: я сразу увидел это изменение лица в белесом пространстве зеркала напротив. Он как бы принюхивался к чему-то, приподняв голову вверх, сощурив глаза, сморщив седые брови, еще сильнее оттопырив обиженную нижнюю губу.

— А ведь я стриг вас раньше, молодой человек. Я таки не могу в этом даже сомневаться! — сказал он и отошел в сторону, чтобы внимательно посмотреть мне в глаза.

— Я не знаю, — честно признался я, — здесь я у вас первый раз, это точно.

— Нет, не здесь! Там. Дома. Я точно работал с вашей головой, и вы даже можете со мной не затевать бессмысленный спор!

Я пожал плечами.

— Вы когда-нибудь были в Гомеле? — не унимался старик. — В Гомеле нет никого, кто бы не помнил Яшу, молодой человек! Я имел свой салон прямо на вокзале, и даже приезжие чиновники из Минска стриглись только у Яши! А почему? А потому, что Яков Соломонович Кацнельсон — это почти как Яша Хейфец! Только тот пиликал своими пальцами на скрипочке, а Яша, которого вы сейчас видите в этом засранном мухами зеркале — делал такие прически, что люди спе-ци-ально приезжали к нему из Минска! Из Минска, молодой человек!

Я не знал, что сказать бесноватому старику. Я один раз действительно был в Гомеле, но вряд ли я стригся там. Я был в Гомеле два дня, чтобы познакомиться со своими родственниками, которых я не видел ни до, ни после. Странным образом, мне стало вдруг стыдно, что я так плохо относился к своим гомельским родственникам, что провел у них всего два дня, с трудом перенося их суетливую заботу. Они все были очень старые люди и точно уж умерли. Я даже никогда не поинтересовался, живы ли они еще. Странно: меня никто не обвинял, но вдруг захотелось оправдываться.

— Нет. Я думаю, что вы ошиблись. Я никогда у вас не стригся.

— Он мне будет говорить! Это совершенно исключено! Я могу вам поклясться на что угодно. Вы просто не помните, что делали у меня прическу, но Яша не может ошибаться, потому что Яша мастер, — он показал мне свои руки. — Вы можете себе думать, что хотите, но эти руки помнят голову, которую они стригли! Чтобы вы, конечно, были здоровы, но если вы имеете такую память в таком возрасте, как у вас, какой же будет тогда цорес, когда вы станете старым и больным, как Яша? Хотя, конечно, кто же помнит на свою голову какого-то парикмахера? Азохен вей, Яков! Что ты о себе думаешь? Что ты — барон Ротшильд?

Яша явно во мне разочаровался, быстро сделал свою работу и с какой-то осторожной брезгливостью принял от меня деньги.

Я вышел в осенний Бостон. Тяжелые желтые листья покрывали трамвайное полотно. Озябшие студентки перетаптывались в своих одинаковых замшевых сапожках и шмыгали красными носами. Они были похожи на маленьких птичек, которые жмутся друг к другу на проводах, явно уже сожалея о своем решении не лететь на юг.

Я шел вдоль трамвайной линии и вспомнил железнодорожное полотно. Утренний вокзал в Гомеле, бессонную ночь в плацкартном вагоне, запахи чужого города. Я вспомнил, как отразилось мое лицо в зеркальной витрине парикмахерской. Мои свалявшиеся растрепанные волосы, которые вряд ли вызовут одобрение моих престарелых местечковых родственников. Да! Я вспомнил! Всё вдруг закружилось в моей голове, как при быстрой обратной перемотке фильма. Именно так! Утро, вокзал в Гомеле, мое серое лицо и свалявшиеся волосы  —  волосы человека, который провел бессонную ночь в плацкартном вагоне медленного пассажирского поезда!

Я вспомнил, я вспомнил, как неохотно повернулась в моей голове эта ленивая мысль о том, что нужно бы подстричься; что нужно бы выглядеть аккуратно для этих стариков, которые провели детство с моим дедом! Я вспомнил, как открыл дверь со звоночком, и сутуловатый, невысокого роста мастер, повернувшись ко мне лицом, спросил: «Что мы будем делать с вашей головой, молодой человек?»

Дорогой галстук

Есть у меня на работе приятель Ник. Настоящее его имя Джозеф, мама называла его Джои, а бабушка — Джузеппе, но сам он себя зовет Ник, а значит ему, как элиотовскому коту, виднее.

Ник — итальянец из сицилийской семьи. На работу он всегда ходит в какой-то странной одежде: в чем-то похожем на хоккейную форму, выкрашенную в черный цвет. На голове его абсолютно очевиден парик (никто не видел его без парика, но все предполагают обширную лысину), живот его выпукл, да и сам Ник идеально кругл. Ник — отдаленный родственник известного на весь мир мафиозного клана. В «семейных» делах он участия не принимает, но почетно присутствует на всех похоронах и свадьбах.

У мафии своя жизнь — свои разборки. Что и почему там происходит — ни нам, ни Нику не докладывают, но по странным причинам, похорон в жизни Ника было больше, чем свадеб.

Ник человек небогатый. Живет от чека до чека, да деньги на старость копит. Если же на похороны или свадьбу идти надо — он костюм в прокат берет, а галстук — покупает, а потом обратно сдает. Галстук должен быть хорошим. Это святое.

И вот на очередной разборке убивают очередного братка. Дело привычное. Ник берет в прокат дорогой костюм и покупает в кредит в дорогом магазине дорогой галстук с целью вернуть его обратно после похорон.

Открытая могила — вокруг толпа скорбящих. Поминают... Ник изображает суровую скорбь — без слез, но прочувствованно, с пониманием важности церемонии.

Один из выступающих говорит о покойном, как о большом любителе дорогих галстуков — человеке с безукоризненным вкусом. Неожиданно, он срывает свой галстук и кидает его в могилу: «На, Тони, прими мой последний дар, пусть тебе земля будет пухом!» Другие тоже срывают галстуки, кидают их покойнику. Ник жмется, озирается вокруг, понимает, что попался, что всё уже предопределено — не отвертеться. Но делать нечего. Он снимает свой дорогущий галстук и тоже бросает его в могилу. Теперь уже настоящая скорбь перекашивает его круглое лицо. Маленький кругленький Ник с голой шеей.

Все разъезжаются на своих «Кадиллаках». Ник едет в дешевом «Форде».

—  Клянусь! — говорит Ник. — Еле себя сдержал, чтобы не развернуться и не откопать этот чертов галстук!

Потом, помолчав, добавляет:

—  Зная этих проходимцев, никто не может поручиться, что все галстуки не были извлечены из могилы с наступлением ночи для дальнейшей перепродажи…

А я теперь ношу черное пальто. Мое пальто висит на вешалке в кюбикле, где я пойман, как муха в опрокинутую коробку. Ник проходит, видит пальто — желает сделать мне приятное и говорит: «Overcoat? Look at you! Gogol!»

«Шинель» здесь в школе проходят. Меня это почему-то не радует. Я, наоборот, расстраиваюсь. Гоголь? Да уж — Акакий Акакиевич.

—  Знаешь, — говорю я Нику. — Твоя история про галстук — немного как наша история про шинель: маленький человек — чужой среди своих, потерянный дорогой предмет одежды, отчаяние.

—  Что ты! — усмехается Ник. — Это был такой дорогой галстук, что три шинели можно было бы купить. А вот я тебе лучше другую историю расскажу — никакому Гоголю такое не приснится.

И он рассказывает мне про своего дядю, который ездил в отдаленные штаты, где приобретал купчие на несуществующие автомобили, а потом закладывал их в банке с большой выгодой.

Имя собственное

Когда я родился, мне, как это происходит со всеми, кто рождается, дали имя.

Имя было довольно случайным: никакого особого чувства к имени Игорь у моих родителей не было. Если бы обстоятельства позволили свободный выбор, меня, скорее всего, назвали бы Исааком, но обстоятельства этого никоим образом не позволяли, поэтому я и стал Игорем. Ну и ладненько.

Тридцать пять лет позже, жарким июньским днём, я сдавал экзамен на звание гражданина Соединённых Штатов.

Звёздно-полосатое гражданство было уже почти в кармане: я успешно назвал фамилию первого президента и написал короткое предложение под диктовку. Экзаменатор был доволен моими знаниями истории и местного правописания. Оставались небольшие формальности.

— Игорь? — сказал он, глядя в мои бумаги, и задумался.

— Да... — неуверенно ответил я.

— А вам не приходило в голову… сменить имя? Поймите меня правильно — у вас замечательное имя, — но для Америки оно как-то... Только не обижайтесь, но, право, даже не знаю… Неужели вы будете и дальше жить с таким странным именем в нашей чудесной стране?

Признаться, за годы жизни в Америке я уже обратил внимание на то, что всякий раз, когда я подаю свою кредитную карту в магазине, продавщицы неизменно восклицают: “Игорь?! Как здорово! У меня есть ручной скорпион, которого зовут Игорь! Какое милое имя!” Кроме того, мне уже надоело отвечать на стандартный вежливый вопрос: “Игор или Айгор?”… и вообще, почему бы и нет?

— Да, действительно. Теперь, когда вы сказали... Я не знаю... Может быть... Да...

— Вот-вот! И я об этом. Вам просто необходимо сменить имя!

Экзаменатор постучал карандашом о папку с моими бумагами. Призадумался.

— Формально, — начал он медленно, — вы может сделать это прямо сейчас. На экзамене. — Он помолчал и веско добавил, — бесплатно.

Будучи без пяти минут гражданином самой великой страны в мире, я уже прекрасно понимал значение слова “бесплатно”. Какой же нормальный американец пропустит мимо себя хоть что-то бесплатное! Нет! Здесь меня не проведёшь! Это я уже проходил!

— И какое у меня теперь будет имя? — воодушевился я.

Экзаменатор сощурил глаза, внимательно изучил моё лицо и уверенно произнёс: “Jerry!”

Счастливый, я вышел в коридор, где меня ждала моя жена.

— Поздравь меня! Я теперь Jerry.

— Ты теперь — что? Дженни?

— Jerry! То есть, Джерри! Я сменил имя!

— Ты сошёл с ума! Ты же даже не можешь теперь правильно произнести своё собственное имя! Послушай себя! Сумасшедший!

— Jerry, — как попугай повторил я и понял, что ни один из звуков этого имени не звучит в моём исполнении хоть как-то правдоподобно по-американски. Даже если дать скидку на бостонский акцент.

— Горе моё! Ну, если уж ты менял своё имя, неужели ты не мог выбрать себе что-то такое, что у тебя получалось бы правильно произнести?! Ну, хоть Том или Стив. Или, на худой конец, Роберт.

— А почему Роберт?

— В честь Шумана! — с вызовом съехидничала жена.

Я расстроился.

— Мама, — позвонил я по телефону, — я сменил себе имя. Я теперь Jerry. Тебе нравится?

— А что, тебе так уж не подходило имя, которое тебе дала твоя несчастная мамочка? — вопросом на вопрос заинтересовалась мама.

— Мама, это было бесплатно, — попытался смягчить ситуацию я.

— Бесплатно! А если бы тебя бесплатно обозвали Адольфом, ты бы тоже согласился? — не унималась мама.

— Ты сравнила, мамочка! Адольф и Jerry — это совершенно разные имена!

— Джевви?

— Да нет! Джерри! Дже-рри!

— А Джерри! Ну, так бы и говорил!

— Ну, я и говорю...

— Джерри, — повторила мама с недоверием, — какое-то собачье имя! Неужели нельзя было назваться человеческим именем? Джордж, например, — как Джордж Клуни. Он такой красивый мужчина… Отец! — услышал я мамин голос, направленный куда-то в обратную от трубки сторону. — Отец! Посмотри, что он сделал! Он сменил себе имя!

— Алло, — снял трубку отец. — Ты сменил себе имя? И как тебя теперь зовут, сынок?

— Jerry.

— Шевви?

— Нет! Джерри! Дже-рри!!!

— А как это будет по-русски?

— По-русски это будет Игорь.

— Ну, так и нормально! Так ведь и было?

Я постучался обратно в кабинет.

— Простите. Я только что сменил своё имя — и я хочу поменять его обратно.

— Обратно? Но почему?

— Я не могу его... Я не могу его правильно произнести.

— Как это? Ну-ка скажите.

— Jerry.

— Мда... Не очень. Ну что же. Вот вам телефон. Это моя двоюродная сестра. Она логопед и специалист по проблемам речи. Возможно, она сможет вам как-то помочь. Она берёт дорого, но успех гарантирует. За пару месяцев ежедневных занятий вы сможете правильно произносить своё имя. Ну, а если всё же захотите поменять его на другое — или на своё старое — пожалуйста! Вот телефон моего двоюродного брата. Он известный юрист. Он вам всё оформит. Но это уже, конечно, не бесплатно. Бесплатно уже нельзя. Закон не позволяет.

Я вышел из кабинета, бормоча что-то про сыр в мышеловке.

Ну и чёрт с ним, — подумал я. — Не так много на свете людей, которые не могут произнести своё собственное имя! В этом даже что-то есть.

Что конкретно в этом есть, думать не хотелось.

Читайте также в ЭТАЖАХ произведения И.Д.Кураса:

Сказки Штопмана

Большая литература

Неизвестный маляр

Его геройская судьба

Заснуть в вагоне и увидеть сон, стихи

Авиатор, стихи

Игорь Джерри Курас — поэт и прозаик, родился в Ленинграде, с 1993 года живет и работает в США. Произведения публиковались в периодических изданиях и альманахах России, Украины, Канады, Германии, Израиля, США. Автор четырех поэтических сборников "Камни/Обертки", "Загадка природы", "Не бойся ничего", "Ключ от небоскрёба" и книги сказок для взрослых "Сказки Штопмана". Его стихи переведены на иврит, английский, украинский и немецкий языки.