литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

05.03.20176 437
Автор: Леонид Бахнов Категория: Проза

Самоварчики

Иллюстрация Олега Ильдюкова

Самоварчики

 

Пятого марта умер Сталин, а накануне, четвертого, справляли мой день рождения. Мне исполнилось 5 лет. Было много выпито какао и съедено беляшей. А еще была роскошь — шоколадные конфеты. Настоящая роскошь, поскольку в Уфе шоколадных конфет не было, а в Москве посылки с ними не принимали.

Конфеты приехали с Марком Бернесом. Тот двигался с гастролями куда-то в Сибирь, и на вокзал точно в указанное в телеграмме время за ними должен был прибыть дядя Лёка. К его большой радости: как же, познакомиться с таким знаменитым человеком! К тому же в известном смысле собратом по ремеслу — дядя Лёка был оперным певцом.

То есть это была посылка от моих мамы-папы. Кроме конфет там наверняка были еще подарки, но их я не помню. Помню конфеты.

А на следующий день умер Сталин. Просыпаюсь, а в доме какая-то странная тишина. Или растерянность. Словом, что-то не то. И по радио грустная музыка играет. А раньше все гармошки были, балалайки да всякие развеселые песни народными голосами.

Входит Матенька (это мамина мама, почему-то я ее так называл. Вернее, не почему-то, а чтобы не называть мамой — мама, дескать, у тебя в Москве, а я — Матенька. Матенькину маму я называл «бабушка», хотя она была мне прабабушкой. Да и дядя Лёка был дядей не мне, а маме, Матеньке же приходился братом. Такая вот у нас была семья, пока мои родители не получили комнату). Входит Матенька и говорит:

— А знаешь, Лёнюшка, Сталин умер.

А я ничего не отвечаю. Это она мне потом рассказывала. Молчу. Осмысляю, значит, это известие. Проходит некоторое время. Грустная музыка все играет. И какой-то необычный, чуть запыхавшийся голос иногда возникает. А потом снова музыка. Бабушка (её мама) пол подметает. И что-то бурчит. Но не похоже, что сильно горюет.

Надо все-таки что-то понять. Подхожу к Матеньке. Спрашиваю:

— А кто теперь вместо Сталина?

— Маленков, — говорит чуть нараспев.

Маленков… На малину похоже. Или на маслёнку.

— А ты его любишь? — спрашиваю. Сталина-то ведь все любили.

— Ну… — выдерживает паузу. И все так же, чуточку нараспев: — Я его пока мало знаю. Еще не успела полюбить.

Судя по всему, меня это объяснение удовлетворило.

А потом стали приходить соседки. И все плакали. И спрашивали одно и то же: а как же мы теперь будем? Кто же нас теперь защитит?

— Ну… Как-нибудь… — все тем же певучим голосом говорила Матенька.

Тогда я еще, понятно, не знал, что ее мужа и моего деда расстреляли в тридцать седьмом (да и она не знала, потому что спустя много лет пришла какая-то бумажка, что он умер в лагере) и что в Уфу она попала как ссыльная. Про деда я как-то у нее спросил, она сказала, что умер. У нас по соседству тоже жил один старик, который умер, седой такой, всклокоченный, и у него был какой-то собачий взгляд. И еще от него пахло лекарствами. И вот я себе представлял дедушку примерно таким, но не на дворе, а в постели, как над ним все горюют, а вокруг табуретка с лекарствами.

А потом пришел мой друг Сашка Шапошников, а Матенька куда-то ушла. А бабушка дала нам конфеты. На одних был изображен белый мишка, и они хрустели. Мы с Сашкой назвали их «Снежок».

Ели конфеты и играли. На столе или, может, на подоконнике нашли книгу. Темно-красного цвета. Взрослую. Раскрыли, и стали делать вид, что читаем. Читать-то мы не умели! И вот делали вид. А там на белой бумаге было много черных букв, которые мы не знали. Но одна буква была смешная, похожа на самовар. Буква «Ф». И вот мы стали ее искать. Назвали: «самоварчик». Искали страницу, где больше всего этих самоварчиков. Нашли одну, обрадовались — и вырвали. Потом другую. Потом еще одну. А потом стали играть во что-то другое. Про книжку забыли.

И вот помню Матенькино возвращение. Она быстро увидела книгу с вырванными страницами. Нет, она на нас не кричала. Просто села, и ей сразу стало как будто сто лет.

— Зачем вы это сделали? — только и спросила.

— Самоварчики… — начал я объяснять, но она только махнула рукой.

Спустя много лет, когда я был уже в сознательном возрасте, она мне рассказала, что это была за книга.

Библиотечная. Том из собрания сочинений Сталина. Она тогда работала в местном Союзе художников, и ей надо было готовить какой-то доклад.

Бывшая ссыльная. Жена врага народа. И — книга Сталина с вырванными страницами. Которую требуется возвращать. До ХХ съезда еще три года.

Представляю, что она думала, держа в руках эту книгу и не крича на нас с Сашкой.

…А траурная музыка играла и играла целых четыре дня.

 

P.S. Пятое марта — это еще и день рождения моего деда, Александра Платоновича Моррисона. Того самого, расстрелянного без права переписки 14 июня 1937 года.

 

Овцы и праовцы

 

Говорили: «Поклянись Лениным!»

Ты клялся.

Тогда говорили: «Поклянись Сталиным!»

Ты клялся.

Тогда говорили: «Ха! Ленин не бумажный, Сталин не продажный!»

Вот какой ловкий в моем детстве был прикол. Конечно, никто не знал, отчего именно эти прилагательные следовало выкликать. Я и сейчас не знаю. Так или иначе, но это звучало задолго до известного призыва Андрея Вознесенского: «Уберите Ленина с денег!».

Что же касается Сталина, то о продажности его не могло быть и речи. В смысле, за такой прикол можно было и загреметь. В свое время. Только мы об этом, понятно, не догадывались. Тем более, наше время было все-таки уже другое. Хотя и рядышком. Пару лет спустя после смерти отца всех детей всех народов.

Попавшись на эту удочку и помня ржачку в свой адрес, я как-то, попозже, решил испробовать прикол на Мишке, сыне друзей моих родителей.

Он все проделал, как следует. Поклялся и тем, и другим. И я все проделал, как следует. Только когда произнес нужные слова и приготовился победительно расхохотаться, он сказал:

— А вот и нет. Сталин — говнюк.

Прямо так и сказал. В мое почти торжествующее лицо. Посреди белого снега.

Я, честно, не знал, как реагировать. С одной стороны, он был совсем сопля, гораздо младше меня, даже, вон, еще не пионер. А с другой, — я тоже что-то такое слышал. У нас в доме. И полагал это то ли большой тайной, то ли отчего-то считал, что с такой однозначностью говорить о подобных вещах не следует. Год это был, наверное, 60-й, ХХ съезд прошел, ХХII не ожидался, словом, статуи вождя перед школой уже не было, зато бюст с серебряными усами в вестибюле еще красовался вовсю. Вот только нос облупился слегка, но все к этому привыкли.

Да, еще в кабинете, где проходили уроки ботаники, на полстены растянулась цитата: «Мы не должны ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача» за подписью: «И.В. Сталин». Когда после ХХII съезда Сталина выперли из Мавзолея, цитата продолжала висеть, поменялся лишь автор, им стал Т.Д. Лысенко. А очень скоро после того, как сняли Хрущева, сменился и он — знаменитая фраза стала принадлежать И.В. Мичурину.

Но это я лишь к тому, как неустойчиво все было вокруг нас.

А тут «говнюк» среди ясного неба.

Я для порядка вяло посопротивлялся, дескать, от горшка два вершка, а туда же, но Мишка был непреклонен: «Мама так говорит».

Это было обидно. Мишке мама так говорит, а я что же? Маленький?..

Тут, наверное, еще надо вспомнить Пярну, летом с мамой мы туда ездили отдыхать. Там я впервые увидел море, и вот — надо же! — где-то через неделю после приезда заболел странной сердечной болезнью, и старичок-врач настрого запретил мне купаться. В лучшем случае ноги мочить.

А там такой пляж был огромный, песочек, шезлонги с навесами, ресторан «Ранаахоне», то, се. Индустрия отдыха! А я, значит, потей в этом шезлонге или гуляй по бережку в своей тюбетейке (категорическое требование!), и то, если солнце не слишком припекает. Мрак!

Но появился у меня там товарищ. Толстенький такой, из интеллигентной московской семьи. Любитель математики, все меня пытался приобщить к каким-то задачкам из книги, но это не в коня корм. Он, в отличие от меня, мог спокойно купаться, но при этом любил побродить вдоль моря.

И вот мы с ним, начинающие тинэйджеры, так бродили. Помню, увидели, как одна женщина собирается переодеть лифчик, прикрыв грудь полотенцем, а ветер выхватил у нее полотенце и унес. Это был нежаркий, серый такой денек. И этот ветер. И голая женская грудь с хорошо прорисованными коричневыми сосками. Со мной что-то сделалось. Как будто что-то в меня внедрилось, и вот, я изо всех сил хочу это вытолкнуть, но не знаю, как. Совершенно не знаю. И сердце стучит как бешенное.

Но я не об этом. Мы с ним ходили и говорили. Он был такой из себя умный, начитанный. Солидный. Без тюбетейки. И вот почему-то довольно часто возникало имя Сталина. Отчего, почему — не помню. Но каким-то естественным образом. Он, наверное, говорил, что Сталин был не всегда прав, но — вот эти его слова я точно помню — он был мудрый, очень мудрый, и дай бог нашим отцам, нет, праотцам, быть такими мудрыми, как он.

При этом мой приятель как-то странно произносил звук «т» — походило на «в». Такой легкий дефект речи. И я слышал: «овцы», «праовцы», и чудились мне какие-то стада, библейской поступью нисходящие из кустов на пярнусский пляж.

Как тут было не согласиться? И я изо всех сил кивал: да, мудрый, да, овцы, да, праовцы.

В общем, если не совсем в когнитивный, то в некоторый диссонанс мишкины слова меня все-таки вогнали.

Вдруг вспомнил, как где-то за год до того нам в классе Татьяна Михайловна сказала, что Сталина кто-то осуждал за то, что он был грубым. Кто осуждал, было не слишком понятно. Зато на стене висела картина, где собрались разные революционеры под руководством Ленина, а Сталин был молодой, небритый и в телогрейке.

Да, такой, пожалуй, мог быть грубым.

А после уроков мы стали спорить, что это все-таки значит — «грубым»?

— Грубым — значит грубым, — сказала Танька Торчинская. — Вот принесут ему суп, а он в него бумажки бросает.

Кажется, на этом объяснении споры закончились.

Не помню, сразу ли после описанной крутой разборки с Мишкой или немного позже, мама сказала, что ей надо со мной серьезно поговорить и увлекла меня в свою комнату. И там стала объяснять мне про Сталина, советскую власть, нашу семью и так далее. Не помню, говорила ли она про Ленина. Разговор был долгим и закончился словами: «Ну вот, теперь ты все знаешь. Только, пожалуйста, обещай мне, что не станешь болтать об этом в школе».

А я, кстати, особо и не собирался. Ну, может, лучшим друзьям. И то, если им это интересно. А тогда подумал: а вот в тот вечер, когда меня принимали в пионеры и я марал свои школьные штаны в актовом зале, вот тогда мама, наверное, специально подослала Сашку, чтобы он вытащил меня оттуда? Ах, папа вернулся из командировки, ах, скорее беги домой!.. Помню, тогда меня прямо как с мясом вырвали! Небось, не хотела, чтоб я засиживался на этом советском празднике.

Позже призналась, что да, не хотела.

А может, и понос накануне Красной площади начался у меня по той же причине?

Этого я до сей поры не знаю.

 

Я, юдый пиоред…

 

Вообще-то у меня с пионерской организацией как-то сразу не заладилось. Был я в своей первой школе типа отличник боевой и политической. Ровно два года, первый и второй класс. И вот в конце второго класса меня за это решили досрочно принять в пионеры. Причем не где-нибудь, а прямо на Красной площади, чуть ли не в присутствии самого-пресамого главного. Хрущева, в смысле. К этому нас долго готовили, и накануне события я только о нем и грезил. Лишь бы дождя не было! Рано-рано проснулся, а у меня понос. Да еще какой! В самой что ни на есть злостной форме. То есть вместо вожделенной Красной площади пришлось мне пользоваться площадью уборной в коммунальной квартире.

Ну, а потом на новом месте я стал учиться в новой школе. Третий класс. Я по-прежнему мечтаю вступить в пионеры. Сплю и вижу. Групповой прием должен произойти где-то накануне 7-го ноября. И вот недели за три (я еще не пионер!) ко мне подходит старшая пионервожатая и с заговорщическим видом говорит: «Лёня, у меня для тебя есть пионерское задание». Ну, я на седьмом небе. — «Вот, возьми этот листок. На нем написана клятва пионера. Я знаю, тебе родители на день рождения подарили пишущую машинку. (Это правда, подарили мне такую детскую пишмашинку, у которой вместо клавиатуры были прорези, а буквы располагались на специальном валике, называлось это сооружение «Бэмби» — очень неудобная штука, я вам скажу). Сколько вас принимают? Девятнадцать человек? Твое задание — напечатать двадцать этих клятв, каждую на отдельной странице. И никому об этом не говори».

Пионерское задание! Сажусь за машинку. И тут же начинаю мазать мимо этих прорезей, все какие-то не те буквы выскакивают. Вставляю новый лист, потом еще один, потом еще. А ведь мне надо аж 20 штук напечатать, а тут: «Я, юдый пиоред Совутского Сюза перед ицом сових товорищей…» Работка! При этом я, живущий, можно сказать, в семье писателя, знать не знаю, что есть такая полезная вещь — копирка. В общем, за день я напечатал штуки три-четыре. И все равно потом пришлось что-то править ручкой, иначе вообще с ума сдвинуться. Но — пионерское задание! И никому не говорить!..

Недели через две я принес эти двадцать листочков. Клятву пионера могу хоть сейчас наизусть прочитать среди ночи. Вожатая сморщила носик. Что это, говорит, у тебя грязь такая? Но листочки взяла, потом по ним все и учили эту злополучную клятву, тетрадок-то с ней на обратной стороне еще не существовало…

Ладно. Приняли меня наконец в пионеры. После этого нас всех собрали в актовом зале школы. Стулья куда-то дели, а посередине зала устроили такую штуку из лампочек и резанных пионерских галстуков — ну, вроде как у костра мы все сидим, а лохмотья галстуков вроде как языки пламени. Песни поем пионерские, мы их долго разучивали. Кайфуем, словом, чисто младший отряд партии. И я, понятно, кайфую, ногу под себя подложил. А пол в зале перед этим специально натирали мастикой, чтобы блестел — наверное, старшеклассников на это дело согнали. Ну а старшеклассники, ясное дело, народ уже матерый, утративший ответственность пионеров. Склонный к сачкованию и халтуре, когда никто не видит.

Словом, когда я вынул из-под себя ногу, обнаружил на штанине длинную такую, говенного цвета жирную полосу — след от недотертой мастики. А школьная форма у меня была совсем новенькая, к началу учебного года купленная. Я в уборную на четвертом этаже, водой пробую. Не берет, только еще расплывается. Так я, в мокрых штанах с длинной, цвета свежепроизведенного дерьма полосой домой и явился. Пионэр!

До конца года ходил с этой полосой, ничем ее вытравить не удавалось. Разве что цвет мало-помалу утрачивал свою свежесть. Но и пионерский задор ведь тоже куда-то улетучивался…

 

Читайте также в ЭТАЖАХ рассказы Леонида Бахнова:

Летят перелетные птицы

 

Леонид Бахнов. Критик, прозаик, редактор. Родился в марте 1948 г. в Уфе. До конца 1953 жил в семье бабушки, затем был перевезен в Москву. Закончил МГПИ им. Ленина, факультет русского языка и литературы. Работал в школе, в редакциях журналов и газет. Печатался в «Знамени», «Октябре», «Новом мире», «Вопросах литературы» и др. изданиях. Без малого 30 лет вел отдел прозы в журнале «Дружба народов».

05.03.20176 437
  • 10
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Влад Васюхин Муза
Алёна Рычкова-Закаблуковская Вопреки беде
Этажи «Этажи» в магазине «Даль»
Елена Кушнерова Главное — это возможность самого себя удивлять
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться