литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Евгений Коган

Три стихотворения

30.08.2017
Сейчас на сайте: подписчиков: 9    гостей: 8
Вход через соц сети:
26.08.20171045
Автор: Анатолий Головков Категория: Проза

Московские бражники

Представляем главы из новой книги Анатолия Головкова "Московские бражники"

                                          *   *   *

Осталось две сигареты.

Одну можно выкурить на граните набережной, глядя как на той стороне, в Дорогомилово, таксисты высаживают людей к поезду Москва-Одесса, он как раз полвторого. Или как цыганки пристают к бабе с пакетами, и офицер на набережной терзает девицу в берете, а она не хочет с ним идти.

Можно глазеть, пока башни вокзала не расплавятся в сонных облаках и  не осядут в грязные воды реки. Пока тебя не сломает ледяной уют Москвы — еще до закрытия метро. И собачья бабушка Маруся не устанет на халяву греть твои ноги и поковыляет к себе, в сторону теплотрассы.

 

А другую сигаретку оставить на ночь. Для шизоидных побудок между тремя и пятью, когда в мире уже ничего. Ни горечи, ни сожалений. Только красный огонек на макушке МИДа и твоя физиономия в окне.

Или пасмурно рыться в помойном ведре. Отыскивая между картофельных очисток и оберток маргарина «Здоровье» бычки сына  матушки Алтынгуль, который курит всякий отстой, вроде «Дымка» или «Примы».

Но если повезет — о, ароматнейшие, о милосердные! — окурки другой соседки Тортиллы, — Palmal из валютного магазина, с золотым ободком, запахом нездешнего мира и следами губной помады.

Пока матушка Алтынгуль варит гречку для всей семьи дворников, можно перекинуться с нею парой слов.

По моему замыслу, разговорцы могут расположить праматерь, и она не станет попрекать тебя то мусором, то уборкой, то бумагой для туалета. Или что я стырил ершик для унитаза с целью мыть молочные бутылки.

Мне нечем платить за угол. Меня выставят через пару дней. Я жду сочувствия хоть от этой семейки, а с ней у меня постоянные недоразумения.

Глаза дворничихи Алтынгуль — голубая Азия. С такими морщинками возле глаз, будто какие-то речушки хотели впасть в Балхаш, но не впали и пересохли. Последний раз речушки были полноводными, когда зарезали ее мужа. И семья поехала в Москву, к родне.

Казахская праматерь смотрит хмуро: слушай, как там тебя… Лучше, когда крупы есть. Нынче с крупами плохо. Беда с крупами. Интересно, куда смотрят Всевышний и Мухаммед, пророк его?

Она жует травку, какую-то мерзость, похожую на болотную ряску, выплёвывает ее в ведро, как корова. И говорит, что имя Игорь ей не нравится, и она придумала называть меня Гарифолла. Что значит, покровитель. Ясно? И ей проще. А для такого засранца, как я, даже чересчур благородно.

После генерального прихода матушка чихнула и расхохоталась так буйно, что чуть не пролила кастрюлю. Глаза ее разъехались в разные стороны, как у жены Чингисхана перед трофеями из Сибири.

Она показывала на меня кривым пальцем и сотрясалась от смеха. Ее ноздри хищно подергивались, а живот под фартуком подрагивал в такт, как у моего первого кота Василия.

Чего не потерпишь, чтобы за тебя убирали коммуналку. Пусть.

Однажды, тоже после зеленой дряни она зажмурилась, как Кассандра, и в полной прострации произнесла вещие слова: когда-нибудь Москва будет столицей мусульман.

 

Булькает гречка. Это жизнь моя булькает.

Пар плывет к желтому потолку.

Старуха кивает, в углу рта мундштук: ну, выгонят хозяева тебя Гарифолла, на улицу, мне всё равно. И брату моему наплевать, и невестке, и детям. Мы такие. И ты смирись, сынок. Не смей нас винить. Значит, так захотел Аллах.

Он захотел. Аллах иной раз казался мне добрым стариком, похожим на загримированного Леонова. Вот он захотел.

Аллах должен быть по идее не в исподнем, как пьяный Леонов в кино, а в расшитом золотом халате, золотых же чувяках, с тюбетейкой в изумрудах и в топазах. И непременно на осле.

Потому что лошади во всех религиях напоминают о войне. А ослы с их овальными мордами, мудрыми глазами и хвостами, похожими на кисть художника, — о мире.

Так и хочется сказать: мир вам, московские ослы. Вроде меня.

 

Мое очередное изгнание с работы, мы отмечаем со Стрижом, Аль Пачино и Грузином.

Трое из нас родилось в одном дворе, мы ходили в одну школу, сбегали из нее в «Художественный» смотреть «Семеро смелых». Или ехали на Калужскую, где тетка Стрижа завивала других таких же теток, как овец на закланье. Брали в долг, и она никогда не просила отдать. Топали в «Авангард».

Там раньше был храм, купол снесли, сделали Горный музей, а потом кино. Но и его разрушили ради метро.

А теперь нас раскидало по всей Москве.

Аль Пачино кончил Щуку, но все еще живет в общаге, получает кое-какие роли — то в массовках, то в театре. Грузин — хотя опальный абстракционист и скандалист, — по службе мастырит идейные скульптуры на заказ, и у него водятся деньжата.

Грехопадение мы отмечаем в «Яме», пивном погребке на Пушкинской улице. В убогой, вонючей, забитой до отказа дыре, — очередь тянулась до угла и заворачивала на Столешников. Бросил монету — автомат нацедил полкружки, еще монету — полная кружка, и пиво уже с пеной.

Восемь кружек на столе, по две на брата, хватаем первые, стукаемся: за тебя, Мольер!.. Молодежь в трауре, что тебя отлучили от котла!.. Комсомолки рыдают!.. Да пошли вы!.. Буль-буль… Не о чем жалеть.

Первые кружки залпом до дна. Вторые вприкуску с тремя сосисками и горкой горошка.

Грузин быстро рисует на куске бумаги мужика, сидящего на чемодане у подъезда с голой задницей: это ты, Игорь, когда тебя выбросят из комнаты за неуплату. А тебя выбросят, можешь не сомневаться.

Он подзывает гардеробщика, человечка с глазами шкодливого кота, сует деньги: кацо, сгоняй, возьми одну!.. Может сразу две? А то будет, как в прошлый раз!.. Ну, две, сдачи не надо... Я мигом, батоно Резо!.. Кышь!.. Уже ушел!

Грузин, зажав сигарету в углу рта, продолжает рисовать, где-то прожигает бумагу, размазывает пальцем шариковую пасту, рука его быстра.

Аль-Пачино усаживается на подоконник со стопкой листов, и оттуда читает, обращаясь к алкашам Ямы — повторяет роль из Эрдмана:

«Массы! Слушайте Подсекальникова! Я сейчас умираю. А кто виноват? Виноваты вожди, дорогие товарищи…»

Мужики опускают кружи и поворачиваются.

«Подойдите вплотную к любому вождю и спросите его: «Что вы сделали для Подсекальникова?» И он вам не ответит на этот вопрос, потому что он даже не знает, товарищи, что в советской республике есть Подсекальников. Подсекальников есть, дорогие товарищи. Вот он я».

Так! Стоп! Ты кто такой, на хрен? Чего несешь? Херню он несет. Элементарно напрашивается, чтобы дали по лбу!

«Вам оттуда не видно меня, товарищи, — продолжает Альт Пачино. — Подождите немножечко. Я достигну таких грандиозных размеров, что вы с каждого места меня увидите. Я не жизнью, так смертью своею возьму. Я умру и, зарытый, начну разговаривать. Я скажу им открыто и смело за всех. Я скажу им, что я умираю за… что я за… Тьфу ты, черт! Как же я им скажу, за что я, товарищи, умираю, если я даже предсмертной записки своей не читал…»

Он мне надоел. Эй, ты, не заткнешься ли?..  Я его знаю, актёришка из «Московского глобуса»! Всё время каких-то идиотов играет. Как тебя там, лицедей хренов, иди сюда, по сотке накатим!

Заведение аплодирует. Аль Пачино кланяется.

 

У него вечером прогон «Самоубийцы», ему играть Семен Семёныча, а изо рта несет, как из пивной бочки. Какой же это Подсекальников? Какой Семен Семенович? Грузин считает, что Алик мог бы сыграть такого Подсекальникова, что собирался на тот свет, уже и револьвер купил, но не смог от страху и надулся пивом. Но Стриж уверен, что такого у Эрдмана нет. Не писал такого Николай Робертович, ясно вам, поросята коломенские? Так что если Аль Пачино попадется, — а это уже будет не в первый раз, первый раз было, когда он хотел сыграть пьяного Хлестакова, — Алика выгонят. Главреж «Московского глобуса» женщина незамужняя, некрасивая, не пьющая из-за проблем с печенью, унюхает. А если попрут или даже отстранят от сцены,  для Аль Пачино, Олега Гордеева, это хуже, чем серпом по яйцам. Не мои слова, он сам так сказал.

 

У «Белорусской» Грузин разворачивает пакетик из фольги, там мускатный орех и зерна кофе: пожуй, брат. Аль Пачино жует обреченно, брови домиком, глаза как у волка. Он скорбно так жует, уставившись на корзину гвоздик возле продрогшей продавщицы. Она тоже смотрит на Алика, слабо улыбается, видно, что-то хочет сказать, типа, я вас где-то видела. Так часто говорят Гордееву уличные девчонки: видела, точно, на сцене. Поэтому нате-ка вам, товарищ актер, красную гвоздику бесплатно.

Ух, как!

У гвоздики, правда, стебель сломан, все равно не продать. Но стебель Алик может выкинуть, а саму гвоздику сунуть режиссеру в качестве отмазки.

 

Только мы, его друзья,  знаем, что он вошел в образ.

Он уже раздавлен Эрдманом и той жизнью двадцатых годов. Он уже несчастен. И это именно ему в первом акте — попрекать среди ночи жену ливерной колбасой.

Пошел я… Ну, иди, Пачино, удачи… Стриж, ты со мной?.. Стриж, стой, ты куда? Мы с Резо думали… Я с Миленой договорился, пойду к сыну. А вы с Грузином… Его же Тамрико убьет!.. Она снимет со стены родовой кинжал Беридзе и прикончит его одним ударом… Э-э, слушай, зачем так говоришь, брат? Пусть еще найдет меня, тогда и убивает.

                                                        

Москва как кошка.

Если ее подразнить, может запросто куснуть, да так, что долго еще болит, и нюхаешь бинт с запахом йода. А бывает, стелется, трется мордой о ноги. Всем своим видом дает понять: хоть вы раздолбаи и пьяницы, да всё ж свои.

А с чужими бы вмиг разобралась.

Она чует в нас своих, потому что дала нашим отцам нас зачать. Кому за отпуск с фронта, кому после, когда уже отодрали от арбатских стекол светомаскировку.

Она распахнула для наших матерей Граэурмана, где мы с разрывом месяц-другой и появились на свет, а Резо Беридзе — в своем Сухуми, под шум моря и шелестенье, знаете ли, пальм.

Кстати,  лично я впервые и увидел пальмы в Сухуми, потом в Батуми. Они мне показались  не живыми, будто стволы из фанеры, а листья из тряпок. И будто сюда они переехали с колхозного рынка в Кунцево, где была фотостудия инвалида Голощекина. Потом я увидел их в Израиле, у своего дома, и они мне снова не понравились: чепуха какая-то, и финики на голову падают.

А Голощекин, между прочим, снимал семьи фронтовиков трофейным фотоаппаратом, похожим на сервант красного дерева, и с них денег не брал.

 

Москва терпела наши самокаты, на которых мы с грохотом неслись по дворам, лечила окна-глаза от наших рогаток, прощала, когда ломали ее сирень, чтобы притащить сначала матери, потом девчонкам.

Она не запирала свои подъезды, когда мы опаздывали и на метро, пускала, разрешала прижать озябшие пальцы к батарее, погладить бездомную собачонку, прикорнуть с нею до утра, пока не зазвенит первый трамвай.

Пока не начались операции без наркоза, не стали резать по живому Зарядью, по старым кварталам нашего Арбата, не разворотили Дорогомилово, — до всего этого она была нам родней. И сейчас родня. Но такая, будто наследный сундук зажала.

 

Поэтому, пока мы с Грузином пилим по Страстному бульвару в сторону Чистых Прудов, Москва не льет на нас хлябь небесную потоками. А только орошает наши лица мелким бисером — то ли дождь, то ли снег. Как, допустим, в Лондоне. Да-да, на берегу чертовой Темзы. Куда многие из нас не доедут никогда. То ли пепел прошлого кружит над Москвой и падает на наши головы, еще не седые.

Москва устилает асфальт полосами тумана, похожего на саван, а под светом фонарей он соломенно-желтый. О чем беспрерывно дребезжит на ухо Резо — как бы он написал это всё, если бы за такие картины хоть немного платили.

Ну, немного платят, так ведь не прожить.

Резо считает, будто лучшее из того, что он сделал, погибло потом в Битце под бульдозерами.

Остальное — под снарядами в девяносто втором. Вместо дома отца развалины, а вместо мастерской — воронка с ржавой водою.

 

От фонарей желтый свет, с неба пыль дождя, под фонарями свет золотой.

Грузин, давай я тебе лучше почитаю Шаламова… Нет, нет… Еще по глотку… Да, да!.. А потом Табидзе зачтешь?.. Апчхи! Ёлки!.. Где твой шарф, такой пижонский, в красную полоску?... Тамрико отдал. Нет, я бы тебе Александра Казбеги прочел, но по-грузински… Вай!.. У нас еще осталось? Давай по бульку? Ты чего! Я сказал, по бульку, кацо, и не полбутылки!

После торжественного открытия второй бомбы портвейна Резо говорит, что его тоже скоро уволят. Начал высекать Ленина, а голова в кепке похожа на открывашку.  А если они расторгнут договор, то заплатят фигню. А Тамрико в долгах из-за покера.

Месяцами Грузин не слышит от жены ничего, кроме «дай денег».

Так, Мольер, дай глотнуть, но сначала тост… Давай, только без твоих грузинских штучек. Каждый тост как поэма… Ладно, я коротко: чири ми шени... Как нужно отвечать? Ну?! Как я тебя учил?.. Шени чиримэ!.. Ай, люблю тебя, брат!

 

При такой жизни мы никогда не расстанемся. Мы бы и расстались, но Москва нас цепко держит за капюшоны пальтишек. И подталкивает к метро, и упасть не дает.

 

В конце бульвара девушка в телефонной будке. К ней прислонен футляр со скрипкой. Она говорит сквозь слезы, слышны обрывки фраз: ты же мне обещал… в Гольяново у подруги… может, на Баумановской у выхода, где «Союзпечать» ... метро еще ходит…ну, и вали на хер, козел!

Выскакивает с футляром, бухается на скамейку, плачет.

Как вас зовут… Серафима. Хлюп-хлюп. Ыгы. Вам это, мальчики, мое имя может показаться странным. И не модным даже…. Ну, почему, возражает Грузин, типа, и шестикрылый серафим на перепутье лично мне, это самое, как-то явился. Йез! У Пушкина он шестикрылый. Но вообще-то серафимы двукрылые, как кукурузники, такой чин среди ангелов, они ближе всех к Богу… Хлюп-хлюп. Угу. Правда?!  Я видела, как автомат вашу двушку сожрал. У меня тоже первую сожрал. Поэтому наменяю в метро несколько штук и хожу, как дура. Всё из-за него, ради него, а ему все равно… Да и плюнь!

Утерла слезы, уже не плачет.

Сима, сыграй что-нибудь!.. Прямо здесь?..  Конечно, что хочешь, что тебе самой нравится… Ой, не знаю даже. Цыганское часто просят, всякие очи черные, но я наизусть не знаю. Хотите кусочек из Брамса? Мне скоро на академическом вечере играть.

Вынимает скрипку, дотрагивается до струн смычком.

Наши с Грузином лапы сами собой тянутся к портфелю с бутылкой. Выпиваем по глотку, даем и Симе: поехали с нами?.. Куда? Да вы что, мальчики? Меня в общежитие не пустят!.. К одному другу, не бойся, только позвонить надо.

На сей раз везет.

Стриж, хорошо, что ты дома!.. А где же мне еще быть, долбаный чижик, в Африке на сафари, что ли?.. Мы тут с одной прекрасной самаритянкой.

 

Горят свечи, пьяная жена Стрижа под пледом дремлет на диване, в ногах собака, в изголовье чемодан. Отказалась вызывать такси.

Жарятся антрекоты.

Стриж читает нам свою пьесу.

Вокруг него разбросаны читанные уже листы. Называется «Капкан».

Грузин слушает, прислонясь к тахте, где ворочается Милена, мы с Аль Пачино сидим на ковре с рюмками.

Снег, читает Вадим, автобусная остановка. В ней никого. Василиса садится на скамью, пакет в ее руках рвется, по снегу рассыпаются мандарины. Василиса ползает, собирает их в сумку.

Василиса: Моя жизнь белая. А эти мандарины как маленькие солнца. Если захочу, они высветят путь.

Скрипачка Сима утирает слезы.

Стриж в восторге: тебе, правда, понравилось? Только честно!

 

Дух антрекотов проникает в комнату. Все голодны, как бродячие псы.

В паузе Стриж делает прикуривает одну от другой: так… где я остановился… да, если захочу эти мандарины… Подходит эрделька, смотрит на Вадика вопросительно.

Ну, что ты, ёлки, на меня уставилась? А вы чего молчите?  Конец второго акта. В этом месте положено выпивать и закусывать.

Черт подери эту жизнь!

Грузин уже наполняет рюмки: пьеса гениальная! Вадик гениальный! За Стрижа!.. Да, да, первый акт просто супер!.. Стриж, я покажу эту вещь в «Московском глобусе»! Сыроедова я сам бы сыграл, но можно позвать Гафта!.. Думаешь, Валя не окажется?.. А Василису может сыграть Ахеджакова… За нас всех!.. Вадя, дай я тебя поцелую! Чмок! Тьфу! Ух, дорогой!.. Да, Стриж, у тебя там все видно, как в кино!.. Поехали, дзынь-дзынь!

Буль-буль, чав-чав.

Мольер, ты не мог бы отодвинуться от Симы и убрать лапу с ее коленки?.. Это что, твоя девушка? Твоя, Алик? Ты мне гнал? Говори, охламон чертов!

Сима встает: прекратите, иначе я уйду. Мне у вас нравится, но я уйду. Можно я к тебе пересяду, Милена?

Всё можно, пока ночь.

До дна!.. Да, ни капли врагу!.. Курить охота.

Милена говорит: я вам, едрёныть, покурю! Здесь ребенок спит!.. Мила, но Ёжик у мамы! ... Ну, и что? Ты, чертов козлина, алкаш ненасытный, на нас с ребенком давно забил. Тебе насрать?.. Мила, прекрати… А ну-ка, пошли все отсюда на кухню. Пока я вас подальше не послала.

 

Кухня едва вмещает нас. Дождь прошел. Форточка открыта, за ней крупными хлопьями идет снег.

Я раньше думал, что такой снег бывает только у Андерсена. Стоит, конечно, девочка со спичками, чиркает, греет ладони, а в окнах ёлки, господа кушают гуся.

Форточка узкая, и мы по очереди вытягиваем шеи, чтобы выдохнуть дым после затяжки.

Все знают правду, но никто не озвучивает ее Стрижу. Ни за какие кочерыжки Минкульт не разрешит ставить пьесу об одиночестве солдата, который вернулся с Востока.

«Капкан» не берется ставить ни один театр. Но Вадик говорит, что когда-нибудь пьесу запустят на всех подмостках страны, он разбогатеет и добьется, чтобы Милена прекратила смотреть на него как на пьяного ублюдка.

Москва за окном, спит, как теплая собака. И хочется зарыться к ней в подбрюшье, согреться, попасть в такт ее дыханию, уснуть под пушистой защитой.

А кто мы еще, если не ее щенки? Потеряемся — искать станет, волноваться, мигать светофорами, заливаться сиренами во всех дворах, скулить гудками неотложки, тявкать пожарными машинами.

А мы-то, вот они, здесь, и никуда не уезжали.

 

Анатолий Головков, автор многих рассказов,  которые были напечатаны в «толстых» журналах в Москве и за рубежом, а также — трех книг прозы: «Воздухоплаватель», «Jam session. Хроники заезжего музыканта» (два издания) и «Не уходи». За последнюю, как за книгу года, издательство «Franc-Tireur USA» присвоило ему звание «Вольный стрелок» с вручением Серебряной пули. В настоящее время живет и работает в Израиле.

26.08.20171045
  • 16
Booking.com
Комментарии
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Уже в продаже ЭТАЖИ №3 (7) сентябрь 2017




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться