литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

23.09.20173 703
Автор: Мира Варковецкая Категория: Проза

Алька

Художник Галина Егоренкова

Алька в высоких резиновых сапогах меряет глубину лужи на деревенской дороге. Мутная вода сначала покрывает щиколотки, затем внезапно поднимается почти до ободка и норовит залиться внутрь. Алька топчется на месте, не прерывая эксперимент. Ближе к краю лужа начинает мелеть, и у девочки пропадает к ней интерес. Она забирается на скамейку у забора и смотрит во двор. Во дворе старик рубит дрова.

— Ты и вправду умеешь летать? — Алька присела на корточки, оперлась спиной на поленницу и посмотрела вверх на Пахомыча.

Пахомыч, небольшого роста старик с заросшей седой головой и кустистыми бровями, аккуратно сложил рубленные дрова и присел рядом с девочкой.

— Дык, а чё тут такого. У нас в семье все умели. Зато и биты были, — он отряхнул руки, достал папиросу и закурил. Папироса пыхнула крепким табачным дымом. Пахомыч задрал голову и посмотрел на небо.

Алька вслед за стариком подняла глаза к блёклому низкому северному небу. Вечернее небо без ярких синих лоскутов тянется от Ладоги до самого Белого моря. Облака цепляются за макушки елей и зависают туманом в низинах.

— А меня научишь?

— Дык, чего не научить, — старик качает седой головой, — ты небось и сама умеешь. Тебе надо только острастку поприжать. Острастка — она людям ой как мешает. Тянет к земле, — он задумчиво затягивается и прячет папироску в кулак, так что виден лишь горячий красный огонёк на конце.

— А что такое острастка? — девочка внимательно смотрит на старика, как бы пытаясь угадать, где у него эта неведомая "острастка".

— Дык, — Пахомыч шевелит губами, ищет подходящие слова, не находит и машет рукой, — это, как боязнь чего-то нового. Трудно мне теперича со словами. Раньше было нелегко, а сейчас совсем трудно. Вылетают из головы, как воробьи в разные стороны. А обратно не заманишь, — он вздыхает.

Алька встает, тянется, раскрывает руки и начинает медленно подниматься на цыпочки. Руки все выше и выше, как две тонких веточки. Она ими взмахивает, как крыльями.

— Пахомыч, а руками как надо махать? Вот так, как крыльями? — девочка кружится по двору.

— Дык, не надо. На что нам руки? Перьев нет, а рубаха или платье тольк—о мешают. Не надо руками махать, — Пахомыч продолжает сидеть на корточках, оперевшись спиной на поленницу дров.

— А как же тогда полететь? — Алька с удивлением смотрит на старика.

— Дык, не в руках дело-то, — он кладёт ладонь на грудь, — тута сила, которая тебя отрывает от земли. — Пахомыч ласково похлопывает ладонью по груди. Затем тушит папироску о землю и прячет окурок в карман.

Алька подходит к старику и всматривается в его клетчатую рубашку. От старика пахнет табаком и печёной картошкой. Она наклоняется к Пахомычу и кладёт маленькую ладошку к нему на грудь. Через клетчатую байку прощупывается тепло. Алька проводит рукой по кругу и замирает посередине. Под рубашкой, совсем близко от её ладони — пульсирующие удары сердца.

— Пахомыч, я слышу твоё сердце, — с замиранием и тихим восторгом Алька смотрит старику в глаза, — оно такое, — девочка задерживает дыхание, — оно такое сильное. В её широко раскрытых глазах видно удивление.

— Дык, стучит уже лет сто наверно. Совсем большое стало. Жмёт грудь, не помещается.

— А ты где летал? В Чёрной балке был? Говорят, там самое страшное место в лесу. Коровы заходят и не возвращаются. Там нечисть лесная живёт, — Алькино лицо принимает заговорщическое выражение, она наклоняется ближе к старику и переходит на шёпот. — А ещё Санин дедушка рассказал, что там есть пень, а в нём дыра. В той дыре живёт лесная фея. Ты там был?

— Семёныч вас, дачников, специально балкой пугает. Там раньше белых грибов и подосиновиков было видимо-невидимо. А нынче, как дачи понастроили, так всё городские и вытоптали. Берут гриб без ножа, грибницу не берегут. Вот грибы и ушли.

— Как ушли? У грибов ног нет, — девочка смеётся над словами Пахомыча.

— А им ноги-то и не нужны. У них под землей грибница, она будет побыстрей ног. Вот, например, видишь ты гриб под осиной. Стоит он один-одинёшенек. А на самом деле, он связан со всеми грибами версты на две в округе. Один гриб заболеет — вся грибница погибает. Лес, девонька, как одно целое, — Пахомыч морщинистой рукой потрогал поленницу.

— А над озером летал?
— Летал. Особливо в молодости. Над озером хорошо лететь в летнюю жаркую ночь. Тянет от воды живой влагой. Для здоровья человеческого очень полезной. А для женской красоты, — старик делает многозначительную паузу, — для неё надо с утреца над лугом росяным полетать. Да понизу, по самой траве, едва касаясь полевых цветов. Только глаза нельзя закрывать, а то в молоке тумана немудрено в корову влепёшиться, — Пахомыч смеётся и щуриться от своей шутки.

— Старый стал, ноги плохо ходят. Подслеп на два глаза. Спина сгорбатилась, — старик прижимает правую ладонь к груди. — А летать не разучился.

На его лице расплывается улыбка от удовольствия. Он поднимается на ноги, кряхтит и шаркающей походкой направляется в сени, в дом.

Алька раскрывает руки, машет ими как крыльями, бежит по двору, один круг, второй. Обгоняет старика и первая поднимается по ступенькам в сени. Открывает ему дверь.

В доме полумрак. Кружевные белые шторы едва пропускают вечерние сумерки. Пахомыч кочергой поддевает печные створки и подбрасывает поленья в огонь. Печь начинает гудеть, тянуть дым наверх в трубу. Алька усаживается на лавку у окна, отводит шторку в сторону и смотрит на улицу.

— Пахомыч, а ты откуда знаешь моих родителей?

— Дык, через кирху. Через неё. Я родился и прожил всю жизнь в деревне. Четыре года на войне и назад сюда. Я всё помню. Помню, как финны кирху строили, как советские солдаты её взрывали. После взрыва только часовня да шпиль остались. Финны хорошо строили, в два кирпича кладка. У солдат тогда не хватило тротила чтобы до основания. Взорвали сколько было, разрушили северную стену. А вот теперича решили восстановить, аки памятник архитектуры, — Пахомыч присел рядом с Алькой на лавку. — Папка твой за советом приходил. Показывал рисунки всякие, справлялся — похожа ли его модель на старую кирху. А я что? Я там по молодости много раз был. Вот так, слово за слово, мы и познакомились.

Алька обхватила руками острые коленки и уставилась в окно. Вечерние сумерки начали густеть, как черничный кисель. Кромка леса слилась с потемневшим небом.

— Отец твой — человек хороший. Я его сразу понял. Заводной только и острастки в нём много. Ему бы её поприжать чуток. Она ему жить-то мешает. А ты, девонька, чай заскучала по нему?

От добрых слов Пахомыча у Альки вдруг защипали глаза, и она согласно кивнула.

— Дык, пара деньков осталась. Сегодня ночь переспать, завтра день пережить и будут оне милые тута как тут, — старик погладил девочку по макушке. — Это хорошо что за родителями тоскуешь. Это правильно. Связь значит крепкая промеж вас, что та грибница. Завсегда тебя эта любовь выручит.

Алька подалась вперёд, как котёнок готовый к ласке. Ей грустно, но в то же время отчего-то радостно. Как от ожидания подарка, который уже есть, лежит перед ней, но она его ещё не раскрыла.

— Чего хочешь делать? Може пошамаем картошки? У меня и хлеб свежий есть. Сегодня прикупил в лавке, — старик хотел было подняться, Алька схватила его руку и сжала её в своей маленькой ладошке.

— Научи меня летать. Пожалуйста, — просящим голоском, которому невозможно было отказать, попросила она старика.

— Ох, ты ж боже мой, — Пахомыч встал с лавки и прошёл в угол комнаты. В углу на стене в нарядном вышитом рушнике висела икона Божьей Матери. Старик запалил огонек и зажёг лампадку. Широко крест накрест перекрестился, зашептал молитву. Чинно, без всякой суеты поклонился несколько раз перед иконой.

— Ну, девонька, ходь сюда, — пригласил он Альку. Печь занялась огнём, потрескивая сухими дровами, загудела протяжно вытяжкой и отбросила играющий свет на деревянный пол. День за окном окончательно погас и в доме стало темно. Пахомыч зажёг свечу на столе.

Алька поднялась с лавки и на цыпочках, словно боясь нарушить волшебство мгновения, прошла в центр комнаты.

— В ногах правды нет. Знаешь почему так говорят? — Пахомыч сел на пол.

Алька мотнула головой. Не знает.

— Да потому, что ноги нам даны, чтобы операться на землю, а не держаться за неё. Они нам подмога, а не пудовые гири. Люди цепляются за места. Боятся лишний шаг сделать, а уж оторваться и парить над землей им острастка не даёт.

Алька села на пол и сложила ноги, как маленький Будда.

— Вот я тебя и говорю. Самое главное в человеке — сердце. Всё от него идёт. А ещё память. Человек без памяти — пустое место. А память передаётся от отца сыну, от матери к дочери, из поколения в поколение. Память учит людей, как жизнь строить, как ближнего любить. Без любви нету ничего, — старик замолчал и тяжело вздохнул. Затем посмотрел на девочку. — Да ты садись поудобней.

Алика расслаблено опустила руки вдоль тела.
— Ты бы куда хотела полететь?
— В небо. Над деревней. Посмотреть старую кирху с высоты. Можно?

— Отчего нельзя, конечно можно. Ты пока глаза-то закрой. И слушай сердце. Вдох сделаешь, дыхание задержи и жди пока сердце отзовётся. Как начнёшь только его слышать, вспомни что-то от чего тебе радостно на душе. И потянись туда, всем сердцем потянись.

Алька закрыла глаза, сделала глубокий вздох и с шумом выдохнула.

— Да не пыхти ты так, как лошадь в стойле.

Замечание Пахомыча Альку рассмешило и она прыснула.

— Легче, девонька, легче дыши. Слушай своё сердечко. А я пока буду к своему прислушиваться. Я-то пожил. Много радости было в жизни, — старик повернулся к иконе и перекрестился. — Спасибо Господу нашему, не обижен я на жизнь свою.

Алька снова закрыла глаза, неспеша потянула носом вкусный воздух деревенской избы, сделала первый легкий вздох, затем — второй. Через пару минут её дыхание стало ровным, едва уловимым. Она легко набирала воздух в грудь, так же легко его выдыхала, где-то в глубине её тела были слышны ровные удары сердца. Тук-тук-тук.

Алькина жизнь была, как наполненное до краёв колодезное ведро. Чуть тронь и расплещется холодная вода, польётся по краям. Вспоминать семилетняя Алька ещё не научилась, так как вся её жизнь была здесь рядом, протяни руку и дотронься до любого события. Она сидела на тёплом полу, дышала, как её научил Пахомыч и думала: — «Хорошо, что папа Пахомыча встретил. Пахомыч — добрый», — тук-тук-тук. Сердце стучит. Вдох-выдох, — «девочкам в школе расскажу о кирхе», — вдох-выдох, — «вкусно хлеб пахнет», — тук-тук-тук, — «маму надо в овраг сводить. Там ромашки величиной с кулак», — вдох-выдох, — «мама цветы любит»…

Алькино тело становится лёгким и невесомым. Она поднимается в летнюю ночь и смотрит вниз. Лунный свет освещает деревенские крыши. Алька переворачивается на спину. Яркие звёзды приближаются к ней. Она летит над чёрным лесом, над огоньками дороги к старой кирхе. Медная крыша часовни отражает свет. Алька спускается на крышу и греется на раскалённых дневным солнцем кирпичах. «Надо папе рассказать — шпиль шестигранный», — запоминает Алька. Летний ночной ветер треплет её волосы.

— Ах ты ж боже мой, заснула, — Пахомыч кряхтит по-стариковски, поднимает на руки Альку и перекладывает её на кровать. Укрывает сверху толстым стёганным одеялом.

Через два дня Алька подсаживается к отцу и рассматривает его чертежи.
— Пап, а меня Пахомыч летать научил, — как бы между делом сообщает она отцу, — правда. — Отец смотрит на Альку, и в его глазах крутятся смешинки.

— Пап, я и над Чёрной балкой летала. Правда было темно. Санин дедушка говорил, что там нечисть лесная живет. Я ничего не видела, ни одного огонька. Только лес да поляны, — Алька навалилась всем телом на стол, — Пахомыч Саниному дедушке не верит. Говорит, что тот специально пугает.

— Ну раз Пахомыч говорит, значит так и есть. Алька, ты на рисунки улеглась. Двигайся, — он пытается убрать чертежи в папку.

— Пап. А когда кирху будут восстанавливать?
— Через год. Как деньги получим, так сразу и начнём работы.

— Пап, там шпиль над часовней есть. Так вот он — шестигранный, — Алька выдернула из папки рисунок с часовней и стала возить пальцем по нарисованному шпилю.

Отец с удивлением смотрит на девочку, берет из её рук чертёж.
— Алька, а откуда ты знаешь про шестигранный шпиль? Пахомыч сказал?

— Пап, я же тебе говорю, меня Пахомыч летать научил. Я была на крыше и видела шпиль. Я теперь летать умею.

Алька раскинула руки в стороны и радостно закружилась по комнате.

 

Мира Варковецкая. Родилась в Бердичеве. С родителями проехала весь бывший Советский Союз. Жила в Украине, Сибири, на Дальнем Востоке, в Москве, с 14 лет в Ленинграде. Сейчас живет в Торонто, там же закончила колледж по специальности графический дизайнер. Публиковалась в журнале "Новый свет".

23.09.20173 703
  • 8
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Влад Васюхин Муза
Алёна Рычкова-Закаблуковская Вопреки беде
Этажи «Этажи» в магазине «Даль»
Елена Кушнерова Главное — это возможность самого себя удивлять
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться