литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

22.12.20172 839
Автор: Григорий Ряжский Категория: Проза

Христос Воскресе, или Здравствуй, дедушка!

Хосе Мадрасо и Агудо, Христос в доме первосвященника Анны (1803)

Оно было гадким уже изначально, то воспоминание, потому что кровищи было столько, что без принудительного смыва не обошлось. Только не было в тот день воды: как назло, отключили первый этаж казармы; сказали — профилактика труб и узлов. Так всё и было, и к тому моменту ещё никто ничего не знал, даже не догадывался, что этот безобидный с виду «черпак» Грузинов-Дворкин окажется натуральным врагом армии и всего православного народа.

Гарька только-только миновал рубеж первогодка, «молодого», и уже на вполне законных основаниях зашёл в зону «черпака». Вроде, и поздно наказывать такого: всё ж не «дух», не «чмо» и тем более не «петух». Ан нет, пришлось-таки совершить действие по совокупности факта неподчинения «деду» и оспаривания непреложности истины. Вызнали-таки, что еврей, хоть и по мёртвому батьке. До этого всё было ничего, и на морду вроде свой, русый, хоть малость и притемнённый. Глаз же, хотя и не чисто чёрный, но вполне себе жгучий, как у цыгана, несмотря на то, что не было, вроде, к тому никаких специальных добавок, типа, не к той нации примыкает или есть какая-никакая, как нередко бывает, тайна детдомовского происхождения. Тут же — всё честь по чести: «москвач», из культурно образованной семьи, хотя сам этого сильно не проявлял, то ли стеснялся малость, то ли нарочно укрывал свою излишнюю образованность от доверчивого солдатского братства. А с другой стороны, откуда ж там лишнему уму взяться, раз актёр-недоучка, которого к тому же выперли за неуспеваемость и отсутствие любого таланта. Да ещё с последнего курса — видно, настолько бестолочью оказался в этом деле, что не довели-то самую малость: решили, себе дороже встанет, коли выпустить такого на подмостки.

Зато само семейство, верили, нормальное — при пожилом дедушке, мамке, бате, почившем до срока, — и, кажется, ещё какое-то пра-пра имеется, то ли родное, то ли двоюродное. И все, к слову сказать, при чисто русских славянских именах, не «гарики» какие-нибудь как сам. Он же лично и рассказывал, Гарька, — остальные верили. Кстати, и щупом владел нормально, когда всем взводом поле разминировали перед установкой смертельной электросетки, угадывал мину чаще других и откапывал сам же, всё — в норматив. Да и дизель-генератор электростанции на 35 киловатт на раз запустить мог, когда остальные только репу возле агрегатного пускача чесали да тыркались туда-сюда не по делу. Короче, не раз бывало, что отделение выручал — за то и терпели, несмотря что выходец из культурного слоя.

Так вот, с этого и началось, с развенчания. Просто разговаривали пока Гарька «деду» в последний раз воротничок пришпиливал, по возможности крупными стежками. Вроде как прощался с первогодством своим, в котором пришить воротничок старшему — непреложный солдатский закон. Ну а руки у Гарика с первого же дня службы не из задницы росли, про него все такое знали. «Дедушка» поначалу просто сопел, пока его обслуживали, молча уставившись в чужое письмо. Затем изрёк, обернувшись к Гарику:

— Не, ну смотри, всё ж не пойму я. С одной стороны, вроде б грузин, ну чисто идя от фамилии, а с другой, — аккуратно наш, свой, без никаких. Дворкин — он и есть Дворкин, чисто русак и привет нашим. А «Грузинов» этот у тебя откуда? От них же и получается, как иначе-то, Гарь? И имя это твоё, если целиком, — Гарри! Да не просто, а по законному паспорту! Что за имя, спрашивается, каких оно кровей, кто тебе втюхал-то его, за каким хреном?

Гарик тогда, помнится, чуть смутился, но накоротке, ещё не ожидая любого подвоха. Однако нюхом своим неокрепшим всё же учуял надвигающуюся неприятность. Что-то пошло не так, отсчитывая от точки непредвиденного вопроса. Успел ещё удивиться про себя, но не зарождающемуся страху, исходившему откуда-то сзади, из незащищённого пространства за спиной; нет — поразился вдруг тому, что страх этот не приходил так долго, что разговор этот ни о чём, начавшийся, в общем, по дурке, по ленивой случайности, не имел места раньше. Что ни один из ротных мудозвонов ни разу не предположил, что не всё уж так безоблачно и прозрачно в биографии московского пацанчика, призванного отслужить два надёжно «рядовых» года в городе Новозыбков Брянской области, в первом взводе второй электротехнической роты электризуемых заграждений.

Однако он вида не подал, пожал плечами — отбился, как ему показалось, без потери мужественности, хотя и с минимальным достоинством. Впрочем, выбора уже не было, зато имелся риск пропасть, совсем. Если б вскрылась малоприятная деталь исконного происхождения.

— Ну понимаешь… — протяжно завёл Гарька непривычную себе песню, лихорадочно встраивая драматургический извив в предстоящее повествование, — Дворкины вообще-то происходят от Деборы. Или Деворы. Это имя такое библейское, женское.

— Библейское? — искренне удивился «дед», — а при чём тут Библия, она там кто в ней ваша Девора-то? Святая, что ль?

И снова надо было реагировать, по возможности обойдясь без очевидной лжи. Что Гарик и попытался осуществить.

— Видишь ли, она за справедливость была, уже изначально. Потому что числилась одной из Судей израилевых. Ну и говорят, что няней у Ревекки тоже была. Заодно. Мне дедушка рассказывал, когда я ещё совсем маленький был.

— Стоп, это какой-такой Ривеки? — озадачился «дед», — это она чего, жидовочка что ли, получается? С Израиля сама?

— Да нет же, нет, ты чего! Этим именем ещё при царе-батюшке старообрядцев величали. И монашество его любило, имя это. Всё же как-никак оно оттуда, — он многозначительно глянул в потолок, намекая на потусторонние божественные силы, обделённые любым национальным признаком. Однако лишь одного вялого намёка для усыпления солдатской бдительности оказалось недостаточно. Заинтересовавшись, к разговору подтянулись другие пацаны.

— Хочешь сказать, все старообрядцы поголовно из жидов, что ли? — настороженно, но всё ещё беззлобно справился ефрейтор, тоже из «дедов». — И монахи наши, выходит, чистые души, тоже не от русской нации происходят? Какие, мля, ривеки, ты чего, парень? У одного моего другана жёнин племяш в эти самые монахи в том году подался. Хоть с перепою, а ушёл в леса. Говорили ещё, схиму какую-то на себя надел. А после к монастырю прибился, в Волочке, то ли в Вышнем, то ли просто. И стал монах, натуральный. — Ефрейтор недоуменно развёл руками и пристально всмотрелся в Гарика, — Так по-твоему получается, теперь он после всего этого доброго и хорошего иудой пархатым заделался?

Теперь надо было слегка отступить, оставив крупицу пространства, хотя бы на один короткий, но спасительный шаг.

— Да я ничего, пацаны, и Ревекка эта сама по себе тут не пляшет. Дело в матрономике, и больше ни в чём.

— Это как? — синхронно насторожились деды, — это ещё про какое?

— Ну понимаете, братцы… — миролюбиво начал интеллигентный Гарька, стараясь не делать лишних пауз, — одной из особенностей еврейской ономастики является довольно большая доля фамилий, образованных от матронимов. Ну это всё, что получается от имени матери, все производные значения — фамилии, псевдонимы и даже прозвища.

— Это если, типа, «Мамкин» фамилия будет? — оживился ефрейтор.

— Или «батькин», — добавил первый «дед».

— Нет, пацаны, это — патроним, да и то не слишком корректно употреблённый… — немедля отреагировал Гарик, почувствовав, что, возможно, удастся под такую сурдинку замотать ключевую тему, от которой и исходила главная опасность. Он мягко улыбнулся, исполнив приветливый реверанс в адрес двух дебилов, старших не по возрасту, но по службе, и продолжил собственное толкование полной исторической неправды, — А вообще, это объясняется той важной ролью, которая отводится матерям их еврейскими законами… — Тут он незаметно перевёл дух и, не теряя темпа, продолжил, уже будучи уверен, что практически выровнял шансы между предстоящим провалом и зыбким успехом, — А само женское имя, лежащее в основе фамилии, может брать начало не только в древнееврейском языке, а, например, ещё и в идиш. — В этом месте он внезапно остановился, сообразив, что невольно увлёкся, а это совершенно недопустимо в случае, когда речь идёт о прямой личной безопасности и добром русском имени. Но тут же подкрепил свои слова новым соображением, — Но это не главное, как вы понимаете, хлопцы, потому что главное это то, что фамилия определяется не всякими там историческими отклонениями, а непосредственно суффиксом. Причём, заметьте, славянским! И обычно это «ин». Например, «Дворк-ин». Стало быть, в результате такого буквенного устройства фамилия делается окончательно славянской. И, как правило, православной. Что и имеем на сегодня.

Ему казалось, что обуреваемый нехорошим чувством, он уже нагромоздил достаточно мутного и малопонятного, тем самым настроив солдатскую аудиторию на миролюбивый лад, породив в ней неподдельное желание постигнуть свойства вещей, понятных всякому. Однако рядовой отчаянно заблуждался. Лица, в полном составе взвода электризуемых заграждений, по результату короткой просветительской лекции не сделались просветлённей, отнюдь нет. Всё было как-раз наоборот. Удивление Гариковым пояснениям, начавшееся как довольно заурядное, в одночасье переросло в недобрую подозрительность. Кто-то приосанился, но — поджавшись и как-бы уже невольно готовя себя к броску в направлении нежданно объявившегося врага. У другого зачесалось левей носа, и чтобы унять чесуху, он пережал ноздри пальцами и упёр в Гарьку тусклый взгляд. «Деды» же, не сговариваясь, просто перекинулись глазами, в которых Гарик с ужасом обнаружил вдруг все признаки неведомой ему ранее ненависти. Ну и презрение кой-какое имелось, там же, в этих коротких оценивающих взглядах. В общем, всего понемногу, но при этом всё было каким-то дурным, нехорошим, непривычным.

Надо было что-то делать, не для того он, Гарри Грузинов-Дворкин, так долго и тщательно скрывал природу своей чудаковатой фамилии: то мирно отшучиваясь, а то и дурачась наравне со всеми, или же делясь с вынужденно ближними присылаемым дедушкой обманным, но высококалорийным продутом. Все эти его тейглахи, слепленные из орешков и кусочков теста на меду, эйер-кихелахи — сладкие-пресладкие коржики, а также путер гебексы, являющие собой печенье с корицей в форме полумесяца, — всё улетало на ура, однако при этом выдавалось Гариком за восточные сладости, за турецкие рахат-лукумы и перепакованную магазинную халву египетской поставки. «Знал бы дедушка, — огорчённо думал Гарик, раздавая налево-направо плоды его гастрономических умений, — как его внуку приходится изворачиваться, как в привычные моменты общего удовольствия безрадостно притворяется он душевным простаком, как тяжко порой осознавать ему свою воинскую неполноценность из-за этой глуповато скроенной фамилии сомнительного звучания.»

— Так, погоди, погоди… — снова насупился ефрейтор, уже начавший что-то соображать, — а при чём еврейские матеря-то? Ты сам-то, кто? Тоже от них образовался что ль?

— Я — Грузинов! — с негодованием в глазах резко отбился Гарик, — сами знаете, откуда мы образовались. И это — прежде всего, остальное всё — вспомогательное, неважное, пустое. Суффиксы там или предлоги разные. Мой предок, между прочим, донской казак был, офицер казачьего лейб-гвардии полка. Герой двух войн, кресты имел, полный набор. И бабушка, Анастасия Григорьевна Грузинова, всю свою жизнь до брака с дедушкой в Воркуте прожила, в семье сосланных. Там, чтоб вы знали, вообще никакие евреи не живут и не жили никогда. Там климат для них неподходящий, ни по солнечному свету, ни по теплу.

— Во-во… — нехорошо ухмыльнулся первый «дед», — нашему, значит, Ваньку, можно, ему, получается, что день — что ночь по полгода в году, без разницы. А эти, получается, неприспособленные, этим, твою мать, условия подавай! И чтоб на рояльке играть с пианинами, а уголёк с забоя пускай другие для них добывают, кто не такой мерзлявый.

Гарик несогласно мотнул головой, явно желая вмешаться в такой бессовестно нечестный расклад, но «дед» отмахнулся, не дав говорить, и продолжил незавершённую версию, — Вот ты говоришь, в лейб-полку служил, этот твой казак, а у меня, к примеру, в училище, когда ещё не выперли, замзав. по воспитанию имелся, тоже лейб. Лейба Маркович. Если по паспорту. А на словах — Лёва, ровно как батя твой. Сука редкая, хоть и партийный, и все дела при нём. За советскую власть больно агитировать любил, газеты всё резал, да на доску их, помню, клеил без укороту — статейки про то, про сё, про урожаи разные, про совесть всякую, про нехорошие случаи различные. А после — оп-па! — и пропал, совсем. А после сказали, в Израиль укатил, безвозвратно. Разом. А перед этим жильё своё в самом центре Брянска поменял на комнатуху в коммуналке, с тараканами и с приплатой. Чтоб довесок иметь и в ихние еврейские шекеля после обратить. Так я и говорю, Гарь, не с того ли самого лейбова полка он к нам прибыл, хорошо б понять, а?

Гарик молчал. Как отбиться, у него имелось, но крыть — было нечем. Новый аргумент не рождался, поскольку каким бы он ни был, всё одно не устоял бы против столь разящей истины.

— Стоп! — внезапно воскликнул ефрейтор. — Так ты ж, кажись, тоже Лёва по бате, разве ж нет?

— Львович, — обречённо мотнул головой рядовой, — Гарри Львович. Только это ни при чём, ребят, это другое, а то другое. И вообще, он же умер, нет его, нету!

— Тогда кто у тебя Грузинов-то, не пойму? — никак не успокаивался ефрейтор, вновь нащупав беспроигрышно верную тему, — отец или матерь? И кто там у них из вас с иудейским корнем?

— С суффиксом, — поправил его Гарик, — и не с иудейским, а с еврейским. А ещё точней — с русским. Двор-кин. Дворкин Лев Моис… — тут он будто споткнулся, сообразив, что невольно переступил черту осёдлости. И это, скорее всего, означало конец очень временной индульгенции.

— Кто-кто? — синхронно переспросили оба, произведя хищные морды, — кто, говоришь, он у тебя, какой-какой?

— Лев Моисеевич, — уже почти спокойно выговорил подследственный рядовой, понимая, что обречён. — Лев Моисеевич Дворкин.

— Ну и чего у него в паспорте записано, если не на словах? Там где про принадлежность.

— Ничего там больше не написано, — угрюмо отозвался Гарик, — а когда-то было написано «еврей», но это чисто формально. А только еврейского в нём был практически абсолютный нуль: и в партии состоял, и не верил ни во что, и вообще... — Он поднял голову и выпустил из себя последнюю надежду, — А Грузинова у меня — мама, Екатерина Матвеевна, донская казачка по крови и по вере. И бабушка такая же, тоже из них — Вера Андреевна. Кстати сказать, наследная русская княгиня.

— Ну вот и разобрались, значицца, — освобождённо прыснул ефрейтор, вовлекая в хорошее настроение остальных свидетелей семейной саги. — А то завёл, понимаешь, песню вещьего Олега — не помню, не знаю, не состоял… А я как всегда знал — чо-то тут нечисто, больно уж хитёр. И мины ищет как учёная собака, и в технике рубит, хоть сам актёр-монтёр, и вежливый не по делу, когда надо и не надо.

— И глаз чёрный, нечистый — добавил «дед». — А сам, зуб даю, крашеный, зараза, в русого. В нашего. Перманентом называется, чтоб на всю службу колеру хватило.

— И ещё… — продолжил Гарька, пропустив мимо ушей свежую версию врага, — Настоящий еврей это кто по матери. Остальные в расчёт не берутся. И даже Израилем не принимаются из-за того, что сам факт зачатия от еврея практически недоказуем. И паспорт тут ни при чём. И всё остальное — тоже.

— Ну да, ну да, — осклабился ефрейтор, — я не я и кобыла не моя.

— Между прочим, я христианин, такой же как вы… — вновь заговорил Гарик, неожиданно для себя сделав ставку на возможный интерес врага к новой теме. И раньше, и в этот самый момент он достоверно знал, что — нет, не такой, совсем другой. Тем более что ефрейтор вообще татарин. Однако по привычке смалодушничал в силу укоренившейся за год службы привычки недоговаривать, слегка искажать реальность и по возможности отворачивать голову в невыигрышных случаях. — И к тому же я крещёный, в раба Божьего Егория. А Гарик — домашнее имя.

Какое-то время солдаты молчали, переваривая услышанное. Сама по себе последняя новость никак не отменяла шанса расплаты за столь продолжительный и подлый обман, но вместе с тем, она же несколько и умягчала боевитость настроя на скорый расчёт с предателем, тайным иудеем и ушлым оппортунистом, так долго маскировавшимся под своего пацана — природного русака.

— И что, в церкву ходишь, как все? — недоверчиво поинтересовался «дед».

— А хожу! — в неожиданном запале выкрикнул рядовой Грузинов-Дворкин. — По воскресеньям, к заутрене, каждый раз не пропускаю, если ничего серьёзного не случится. Ну типа заболею или в отъезде. — Выкрикнул, но соврал. И добавил, — А сам-то? Сам ты когда там был в последний раз? Или, может, вообще мимо кассы? — Он уже был в курсе, что умеренно приблатнённый лексикон порой творит чудеса, однако не учёл, что подобное проявление силы воли чаще срабатывает на гражданке. Теперь же они были на службе, где обязанность подчиняется другим законам, а долги отдаются иным порядком.

— Сам-то?... — чуть замялся командир отделения, — сам ходил, само собой. Когда было надо, тогда и посещал. — Но тут же, опомнившись, вернул себе преимущество в ходе предварительных слушаний, — Не тебе, уродику-москвачу, мне тут допросы, понимаешь, учинять: где был, чо делал… ты, сука, лучше скажи, по какому-такому праву ты тут со мной в ровню затесался? То что мы тебя с первого раза не просекли, ещё не значит, что простили. Понял, «салага»? И не тебе опять же, рожа езуитская, меня, православного, учить родину любить — усёк?

— Может, ты, конечно, и православный, а только в Бога точно не веруешь, — не растерялся Гарик, уже начинавший прикидывать, как эффективно уберечь то самое, о чём предупреждал дед Моисей Наумович, — «православный» вообще-то не обязательно означает «верующий». Православный, если угодно, — больше этнос, привычка, традиция. Это просто некая невидимая связь со страной, в которой ты живёшь, это ещё и отношения в семье, это то как ты думаешь, говоришь, как ешь, пьёшь, как любишь, как у тебя происходит всё остальное, важное и не только. Это… — на секунду он задумался, ища подходящее определение, такое, чтобы уже надёжно отсечь себя от «них», перекинувшись в иной статус. Стать принципиально чужим. Задрать, так сказать, градус общения и тем самым, если получится, перевести проклятые стрелки на час назад. А не сработает, так, по крайней мере, оттянуть момент расчёта, а там будь что будет, всё равно к прежнему возврата нет, уже никогда, вплоть до дембеля. Это если не покалечат и не комиссуют остатки организма в принудительном порядке. И закончил найденную мысль, — это скорее вопрос самоидентификации. Вот. — Он сказал и понял вдруг, что не соврал. Ведь именно так он думал всегда, но только не давал себе в том отчёта. В смысле православия. И вообще.

Вновь недолго помолчали. Все. Включая заоконное небо, буквально за миг до этого известившее роту о скорой непогоде глухими завываниями неспокойного ветра.

— Ясненько! — с неожиданной весёлостью в голосе прервал паузу татарин-ефрейтор, — ты, — он кивнул на Гарика, — православный, а ты, — сделал глазами в сторону командира отделения, — самопальный. Или как ты там его назвал, само.. иди…инте… идиотский?

— Я просто сказал, что каждый решает для себя сам, кто он есть и в кого верит. Или не верит вообще, в принципе. Что тоже вполне реально, — негромко отозвался Грузинов-Дворкин. Лично я для себя решил, что — православный.

— Выходит, это сам же Христос тебе и помог в нашу веру пробраться? — задумчиво протянул кто-то из второго эшелона, не примыкавшего напрямую к зоне тёрок. Гарик, если честно, даже не понял, кто спросил, но почему-то подумал, что это был рядовой, как и сам он. Однако в любом случае заход был сильный и бил напрямую в лоб. Он это ощутил по тому как был произведён этот подлый вопрос, — негромко, отчётливо, с нужной интонацией и без малого фактора обходительности. И потому ответить следовало единственно возможным способом — мощно и убийственно обезоруживающе. Он и сказал тогда слова, те самые. Чем себя и погубил. По крайней мере, уж до своего «дедова» срока — точно угробил. А отбиться решил просто. Спросил, сделав удивлённое лицо:

— А вы, братцы, вообще думаете, Иисус Христос он был кто? Русский что ли? Православный? Или какой по-вашему?

— Ну а какой ещё? — презрительно пожал плечами ефрейтор, — ихний что ли? Или, может, ваш? Всем же известно, раз мы богоносцы, значит, выходит, и Бог, и сын его — тоже наши. А чьи ж больше? Мы всегда были первей других, остальным — по остатку, и все дела.

— И иконы все поголовно тоже наши, — добавил в общую топку своего градуса «дед». И кивнув в Гарикову сторону, победно поинтересовался, — Ты разве ж где икону видал ещё, как у нас? То-то… — и назидательно хмыкнул, довольный развитием неожиданно новой темы. И снова не устоял, — Вот, бывало, рукой её коснёшь, а она отзывается, тёплое будто из неё на тебя струит, гладкое такое, тихое… И уже сам не поймёшь, кто кого гладит, ты её или же она тебя ласковостью своею согревает. Потому что такое у неё устройство — пристрастие нести и благость ко всякому. Но только — если ты наш, по-настоящему православный, а не какой там типа лейбов этих ваших или же моисеев.

Внезапно в казарме сделалось тихо. Так обычно бывает сразу перед тем, как случается что-то нехорошее или ужасное. Все разом притихли: наверное, каждый в эту удивительную минуту мысленно рисовал перед собой образ ожившей Божьей матери. Или же её икону, с младенцем или без него. А может, вспоминал, как в первый раз неловко осенил себя крестным знамением. Или только собирался осенить, но так и не собрался. Или как вообще в гробу видал все эти осенения, потому что всегда было не до того — внешний мир оставался неизменно первичен, всякая же загробка присутствовала разве что в грязной ругани или в несмешных анекдотах про попов и святых апостолов, к каким обычно попадают при проходе «туда» или «сюда».

За окном тоже происходило нечто странное. Заканчивался август; минул почти год, если считать от начала осеннего призыва, однако неуёмная жара никак не спадала. А ещё регулярно лили дожди, непривычные для этих мест, обращавшие издревле сухую лесную сосновую местность в чуждый всем и каждому субтропический ужас. Ото всех щелей тянуло влажным, жарким, погибельным. Толстые стены казармы не спасали. Наоборот, изготовленные из пористого шлакобетона, они как назло впитывали в себя избыточную влагу, которая чуть погодя выступала на внутренней поверхности стен, насыщая воздух казармы нехорошим плесневым духом с примесью острого аммиака. Ветру тоже не спалось. Резкими порывами он раскачивал ветки лип, что неравномерной посадкой произрастали на протяжении всего южного фасада длиннющей казармы. Они, мягкие и податливые, упруго хлестали во все восемь зарешёченных окон спального помещения, где готовилась к отбою вторая электротехническая рота электризуемых заграждений. На завтра был намечен марш-бросок с полной выкладкой, на 10 километров. И это означало, что неприятность ждёт его ещё и там, коли сегодня отмудохают. За то что не раскрыл всей правды жизни в самом начале. Такое было чувство.

Ещё через пару минут в вечернем небе дважды бухнуло и занялся очередной дождь, такой же отвратительный, как и всё, что не задалось у Гарика в этот паскудный день. Дождь был заунывный и косой, и чтобы хорошо разглядеть толщину его струй, следовало основательно накренить шею. Ещё лучше их было видно, если максимально вжать башку в плечи. Или то был просто гнусный страх, заставлявший Гарьку в этот момент думать о каком-никаком постороннем чуде, по-любому не имевшем шанса, случившись, прийти на помощь и оберечь от солдатской казни.

И тогда он решился. И сказал:

— Ребят, а ведь Иисус Христос — еврей. Самый натуральный, в чистом виде. Потому что мать у него еврейка, Мария. И сам он прямой потомок царя Давида. Это же в Новом Завете на первой странице ясней некуда изложено. У него в роду 42 еврея, таких же чистейших. Он даже обрезан, как положено любому нормальному еврею. Да и сам Иоанн Креститель, к слову сказать, таким же чистокровным евреем был. Он и совершил первое святое крещение. И те, кто Евангелие писал, все четверо — то же самое, такие же евреи. Да все они 12, все апостолы — туда же заодно.

Сообщил новость и умолк.

Возникла раздумчивая пауза. Вероятно, каждый из присутствующих обмысливал услышанное по- своему. Однако одно всё же было общим, единившим взвод даже сильней предчувствия ближней войны, — искреннее изумление. У кого-то — от слов, какие только что достигли их ушей, в общем и целом. У других — в силу той причины, по которой этот урод всё ещё ходит по их родной земле. Третьи, не сговариваясь, мысленно подбирали наилучший способ расквитаться, если не сразу убивать, на месте.

Пауза истекла, и ефрейтор медленно выговорил, разделяя слоги:

— Я тоже обрезанный. Выходит, тоже иудей?

— Нет, — отозвался Гарик, внезапно обретший надежду, что, может, и обойдётся, — ты татарин. И мать твоя не еврейка. А у него, — он коротко глянул в небо, — еврейка. В этом разница. А ещё ты не христианин, как мы. Ты — мусульманин. И как таковая крайняя плоть в этом деле решающего значения не имеет. Тут другое важно, какую ты религию исповедуешь и в кого веришь — в Иисуса Христа или же в Аллаха вашего. Или как там у вас — в Магомета, кажется? Или в Мухаммеда?

— Ты лучше, сука, расскажи нам, сам в кого веруешь… — едва слышно процедил «дед», и лицо его пошло пятнами.

— Я же сказал, я христианин, крещёный, остальное к делу отношения не имеет, — откликнулся Гарик на призыв открыть обществу ранее неизвестную подноготную. — А кто не верит, тот пускай остаётся при своём мнении, устав караульной службы позволяет, — добавил он с лёгким вызовом, понимая, что в эту минуту использует последний шанс из никаких.

— Значит, всё ж-таки жидяра, — подумав, вынес вердикт «дед», — натурально скрытая от товарищей по воинскому долгу.

— А Христос по его теории такой же, как он сам, — подлил масла в общее блюдо татарин с одной лычкой на погоне. — И Аллаха, сука, туда же хотел пристроить, иудейское отродье. Вместе с Магометом. И всех их — каблуком, каблуком, всю святую троицу, чтоб больней, чтоб позорней получилось, гнида такая.

— И иконы русские держит за жидовские, раз там Христос нарисован, — подал голос всё тот же, из второго ряда, плохо определяемый на слух. Однако обернуться и проверить, кто подал реплику, означало совершить ошибку: никак нельзя было целиком терять поле зрения, иначе легко мог схлопотать исподтишка, не подготовившись к первому, самому злому удару. А что таковой случится, сомнений уже не оставалось — слишком уж неравноценный состоялся обмен мнениями, и кому-то надлежало ответить за это по всей строгости военных законов.

— Ладно… — «дед», он же командир отделения, поднялся, потянулся, уставился на Гарика, — Давай, пошли до отхожего места, там договорим, а то не всем тут твои паскудные теории слушать охота. — Коротко кивнул остальным, — кто желает, тоже может пройтись, заодно нужду вечернюю справить, хоть без воды.

Гарик поднялся, перекинул через плечо полотенце и, не оборачиваясь, двинулся в нужном направлении. Полотенце пригодится, если нос не так заденут и из него начнёт хлестать. Или если рот разобьют. Больше серьёзной крови ждать неоткуда, остальное отойдёт в синяки и травмы. «Разве что горлом пойдёт, — подумал он ещё, пока они небольшой узкой стаей шагали к помывочной, — ну это если только живот повредят, типа внутреннего кровоизлияния какого-нибудь. И лучше всего — вырубиться. Сразу, по-настоящему, — если первый удар будет неточным и потому придётся на правильное место. Больно будет уже потом, или вообще не будет никак: ну чего впустую валять бесчувственное тело. Первого удара Гарик ждал сзади — в тот момент, когда закроется дверь помывочной за последним бойцом сопровождения. А пойдут все, подумал он, без вариантов, — никто не захочет дать слабину, чтобы после самому не огрести за неучастие в справедливом суде.

Нужно было беречь зубы, почки и яйца. Остальное — чёрт с ним, зарастёт, затянется, даже глаз, если насмерть не выбьют, вернётся на место. Об этом, зная куда в скором времени попадёт внук, загодя предупреждал опытный дедушка сразу после Гарькиного отчисления из театрального училища. «Главное почки прикрывай, увёртывайся, а то кровью мочиться будешь весь остаток жизни. Про яйца молчу, сам всё знаешь. А зубы, они другие не вырастут, придётся весь рот перебирать, так потом мучиться будешь с ними, чужими — то не так, это не сошлось. И тоже до последнего дня, Гаринька».

— Ну чего, актёрчик, — нехорошо улыбнулся «дедушка», когда за немногочисленной толпой пацанов с первого взвода наглухо захлопнулась туалетная дверь. — Ты ж и сам всё знаешь, поди. Ты же умный, ты ж не можешь не понимать, что просто так ничего в этой жизни не бывает. Накосячил — ответь. А ты не просто накосячил, ты хуже сделал. Ты — предал. И не кого-то там, а Христоса нашего, самого православного изо всех святых угодников.

Это было не просто смешно, это надёжно отлетало за границу любых мало-мальски приемлемых смыслов, разведя стороны настолько, что любой обратный маршрут уже отсутствовал по определению. В основе же многовекового маршрута лежали извечно непроходимые дебри. И не было ещё тех, кто сумел бы его одолеть. «Будут бить, — напутствовал его перед призывом Моисей Наумович, — не обижайся, лучше терпи или дай сдачи, как сумеешь. А коли обидишься по-серьёзному, то запомни: не на них обида твоя будет — на весь народ. Сам народ — такой, а они дети его, и ничего с этим не поделать. По крайней мере, в ближайшие двести лет. Ну а дальше не важно: или будут все, или не останется никого».

Дедовы слова в ту минуту не вспомнились, если конкретно, — они и так на протяжении всего этого годичного промежутка от «салаги» до «черпака» висели где-то на периферии башки: то ли сзади, то ли сбоку, а, быть может, просто приютились в кирзовом сапоге под портянкой.

Пахло карболкой. А может, то был хлор, Гарик не особо разбирался в запахах временной жизни. Просто когда в силу простой необходимости требовалось посетить пространство нужника, он первым делом приворачивал клапан в носу, чтобы с наименьшими потерями одолеть эту устойчиво возникающую преграду.

Туалет соединялся с помывочной коротким нечистым переходом. Пол там, как правило, не мыли, разве что иногда подметали. Влажной уборке подвергались лишь места солдатской помывки и отправления воинской нужды. И потому этот душевный, хотя и короткий, лишённый окон перешеек, расположенный между унитазами и душевой, как нельзя лучше подходил для выяснения различий во взглядах на веру в её обобщённом аспекте, на самого бога, единого и неделимого, и на самою жизнь — в общем и целом.

Пол был кафельный, изначально неровно выложенный метлахской плиткой бурого колера. Часть плиток была разбита совершенно, другая имела многочисленные трещины с отдельными заострённым краями швов. Шовная затирка выкрошилась окончательно, и это начисто лишало кандидата на выживание отделаться реально малой кровью. Если, само собой, станут возить мордой по полу. Перешеек имел небольшой уклон в сторону туалета, и это, успел подумать Гарик, облегчит его мучителям задачу устроить телу испытуемого напольное путешествие под силой собственного веса.

Они пришли. Командир отделения, словно бывалый крысолов, аккуратным гуськом приведший убийских подельников к месту сурового приговора, остановил движение посреди соединительного коридора. Он будто тайно подслушал мысли рядового Грузинова-Дворкина — именно так казалось тому. В центре замершей процессии, опоясанный отделением в полном составе, находился теперь сам Гарик. «Дед» сделал глазами — рядового окружили, создав вокруг него неровное живое кольцо.

— Ну что, не бог, не царь и не герой, а, актёрчик? — кривовато ухмыльнулся «дедушка», уперев свои глаза в Гариковы. Казалось, медля, он растягивает удовольствие, потому как выпадает такое не часто. В смысле, — «за такое». Отделение загражденцев, примолкшее в ожидание дальнейшей команды, соображало туго. Однако каждый из бойцов даже если и не до конца постиг метафизику конфликта, то уж наверняка чуял, что характер его не просто принципиальный, а много больше — классовый, как вдалбливали в них когда-то учебниками и дополнительно дрессировали на словах. Вот к примеру, мы — каждому понятные герои-загражденцы, патриоты родины и самих себя. А вот, не к ночи будет сказано, они — капризные уродики нерусского корня, двуличники по жизни и вере, приспешники иуд всех мастей, ушлые ловцы доверчивых православных душ. К тому же, по обыкновению, при деньгах и посылках, набитых дармовыми еврейскими рахат-лукумами. Одно слово — актёрщики с погорелого театра комедии и драмы надо всеми нами.

— Короче, ничего не заявишь в защиту? — продолжил юродствовать командир временной жизни, буравя подследственного мутным взглядом, — за просто так калекой перехожей сделаешься?

— Видишь ли, — пожал плечами Гарик, неожиданно для себя расслабившись, слегка откинув голову и приняв почти прогулочную позу, — всё, о чём ты сейчас говоришь, это ведь слова. Всего лишь голые слова, не более того. И всё, что говорил я, — тоже слова. И тоже больше ничего. Они, конечно же, материальны, как любой звук или даже как самая простая и глупая мысль. Кровь ведь состоит из молекул, и они содержат в себе железо, ты в курсе? — Тот угрюмо молчал, набирая в себе злость, но слушал. Остальные прикидывали позицию поудобней, понимая, что, может, придётся не только отмудохать, но, глядишь, и ещё чего похуже, как решат «деды». Между тем Грузинов-Дворкин неспешно продолжал просветительскую лекцию, ему уже было всё равно, итог событий он понимал лучше, чем кто-либо, и потому не просто оттягивал собственное избиение, но одновременно пытался придать этой банально-дурной истории наказания зарвавшегося рядового-загражденца привкус страдания, муки ни за что, незаслуженно несомой кары. — Так вот, это самое железо, если в атомах, по сути есть крохотные антенны, мириады антенн, каждая из которых ловит на себя, воспринимает всё материальное: волны, движение, колебания среды, биополя, идущие от любых мозгов, включая и такие тупые, как у тебя. Даже камень, дерево, любое растение излучает так, что уж тебе-то, по крайней мере, мало не покажется. Ты явление примитивное и недалёкое, и потому твои антенны требуют переналадки. Лично я искренне хотел помочь, объяснить, как мог, что Бог, по большому счёту, един, и что даже тот факт, что он еврей, не имеет ровно никакого значения для верующего человечества. Но к великому сожалению, это и есть то, о чём ты и этот вот, — он апатично кивнул в сторону татарина-ефрейтора, — не ведаете ни сном ни духом, потому что вы обыкновенные мудели, клинические идиоты, возомнившие себя мелкими божками туземного разлива. — Гарик усмехнулся, на этот раз откровенно, безо всякого прикрытия, — Бить собрались? Ах ты же господи боже мой! Это единственное, что вы можете, да и то — кое-как, через жопу, потому что все — на одного, иначе-то не умеете, не обучены, по-другому-то — пупок развяжется от усердия или, глядишь, сам же по кумполу и схлопочешь.

Он уже шёл ва-банк: так и так терять было нечего, но зато даже мало изменить ситуацию в свою пользу очень бы пригодилось. Скажем, «один на один» выторговать, внезапно надавив на слабое место, ущемив гордость так, чтобы не просто слегка перевести стрелку в нужном направлении, а разом вырвать из циферблата с корнем. Когда он оставил училище, то первым делом ждал, что скажет дедушка. Тот и сказал, иди, мол, да послужи, если хочешь распорядиться собственной жизнью так, чтобы было чем потом тайно гордиться. Даже если больше ничего в этой жизни не случится. Хорошая проверка на вшивость: тебя мутузят, тебя ненавидят так, что сильней невозможно, под ногами у тебя кровь, ноздри забиты железом, а ты последним нюхом улавливаешь аромат дедовых пачули. Это значит, состоялся, значит, — мужчина, значит, — человек. И не проси пощады, никогда, иначе всё поломаешь. Она найдёт тебя сама, если нужно, пощада эта, рано или поздно, не тут, так там. Она как смерть. И выстрелит, если понадобится, тоже сама, если не спасёт. И уже будет с тобой до конца, поверь. И ещё запомни — справедливая смерть может быть доброй, и она же может стать пощадой, которую ждёшь. Она и есть Бог, и других нет, а какой есть, тот один на всех: для русских, евреев, для калмыков, немцев, для татар, без разницы. Бог в тебе самом, в твоём оружии, в твоей руке, в твоём любимом инструменте, в твоём прощении или в прощении тебя, как и в наказании. Бог — заноза в твоём глазу, но он же и снадобье, и свинцовая примочка против нестерпимой боли. Бог — это ты сам, и пускай это тебя не удивляет, потому что так оно и есть, но только, чтобы осознать такое, надо ещё очень до этого дорасти.

Тогда, ещё юношей, Гарька слушал его вполуха, относя дедушкины напевы к его же, понятное дело, стародавнему военному опыту, к четырём незабвенным годам на передовой в составе Первого Белорусского фронта. Начал рядовым, закончил капитаном, командовал гаубичной батареей отдельного артиллерийского гвардейского полка. Но основное из обрывков слов вгрызлось-таки, не испарилось, улеглось в свою тайную ячею. И притихло до поры. Теперь же — всплывало. И тогда он мысленно повторил про себя, как молитву, каких отродясь не знал и в какие никогда не верил — «не победа найдёт тебя, но пощада…».

— Это кто схлопочет? — взвился татарин, аж подпрыгнув от негодования. Они всё ещё стояли, окружив его кривым кольцом, непроизвольно разбившись по ранжиру старшинства. Стояли и не начинали. Сбивала с толку отчаянная Гарикова наглость — то, как этот урод неправославный посмел распахнуть пасть на старших, к тому же понести такое, за какое, если по-хорошему, вообще не живут. Но, с другой стороны, слова задели, про «все на одного», к примеру, или же про некрепкий пупок. — По кумполу, мля? Это я, сука, по кумполу схлопочу? От тебя что ли, мудлона сраного? Да ты прям щас неживой будешь, за всё, что натёр нам тут, черпачила!

В ответ Гарик сделал непонятное ефрейтору лицо — то ли сочувственное, то ли издевательское, — Да ты сам, козлина, весь год, если хочешь знать, не рахаты эти ваши жрал мусульманские да лукумы, а еврейские тейглахи и путер гебегксы, дедушкой моим Моисей Наумычем Дворкиным испечённые. Вот от них у тебя пупок и развяжется. Въехал в тему, убогий?

Смерть наглому гаду, само собой, стучалась в ворота ну просто невозможно, но командир отделения заставил себя не подчиниться жгучему, идущему из самого утробного низа вожделению грохнуть «москвача». Он выдвинулся на первый план и встал рядом, головой к голове с перевозбуждённым татарином. У того нетерпеливо дёргался узкий глаз, отбивая нервическую морзянку, и это было невыносимо смешно.

— Христос Воскреси, «дедушки»! — внезапно произнёс рядовой Грузинов-Дворкин и засмеялся. Просто не смог удержаться, несмотря на близкий убой. Теперь он уже хохотал, заливчато и страстно, стараясь отвести лицо от резко насторожившихся бойцов-загражденцев, пришедших сюда, чтобы вытереть этим смешливым умником пол в солдатском туалете. Одновременно коротким движением левой руки он перекинул полотенце с шеи на согнутую в локте правую, понимая, что в таком положении придушить его будет сложней, и кроме того, вряд ли теперь у них получится осуществить такое с первого захода. «Актёрчик» — так здесь его ещё не именовали, в части. Это было новым, и это новое надёжно означало, что времена для него переменились окончательно, даже если изобьют до смерти. Не простят и после. Потому что такое не прощают, никогда, раз посягнули на веру в ихнего Христа и в ихнее славное Отечество. До царя, слава богу, не дошло, да и не было никакого царя. Был «Пятнистый» — изолгавшийся балабон с неустойчивой психикой и бегающими глазами. То ли врал постоянно по старой обкомовской привычке, то ли сам не понимал, чего натворил. А только в новозыбковском инженерно-сапёрном полку весь комсостав, включая младших офицеров, держал его именно за такого понтомёта. Солдаты это знали, но большинству было пофиг, кто там наверху и когда их окончательно победят нормальные, из тех, кто придёт надолго и даст жрать. Главным для каждого всё равно оставался сон, кормёжка и расплата по долгам. И враг, который — вот он, который хоронился возле самого носа, и даже капкан не понадобился: голенький явился, чистый, полностью готовый на муку, раз сам же себя к ней и подвёл.

Ждать реакции на свой сакральный призыв Гарик не стал. Внезапно резким движением рук он обхватил шеи обоих «дедов» и так же резко сжал их, изо всех сил, одна к другой. Две башки немедля сошлись в общей точке. Раздался гулкий костяной стук пустого о порожнее. В этот момент за окном снова бухнуло, два раза: в первый раз раскат грома был слышней из окна помывочной, во второй — со стороны нужника. И вновь, приняв на себя непогоду, захлестали по стёклам казармы инженерно-сапёрного полка развесистые липовые ветви.

Ничего этого Гарик Грузинов-Дворкин уже не слышал. В это время он уже приятно плыл неподалёку от места казни, то ли в совершенно шёлковой воде, то ли пронзая выпавшим из сознания телом мягкие воздушные массы, окунаясь в них по самый кумпол и плавно выныривая обратно, в те самые торсионные дедушкины поля, где любые колебания мысли, звука и слова, соединившись в незримые сигналы, настигают всякую человеческую душу, если только она захочет того сама.

Кровищи, как он и предполагал с самого начала, получилось ужас сколько. Кроме свёрнутого носа, откуда солдатская юшка брызнула первой, надорванной оказалась ещё губа — это уже вышло само, когда его, вырубленного с первого удара сзади, тащили под наклон по выщербленной метлахской плитке.

После били уже практически неживого. По рёбрам, в пах, по обеим почкам. Досталось и зубам; кроме того свернули нижнюю челюсть. Боли, впрочем, не было, и они об этом знали, кто бил. Только уже не могли остановиться. Участвовали все, кроме «дедушек». Те стояли и смотрели. И каждый думал о своём. Командир отделения — о том, что, может, и, правда, Христос этот, который Иисус, был ихний, из евреев. Кто ж его знает, если так уж поглядеть, свечку никто из верных загражденцев не держал. Татарин — что испоганил себе внутренность черпаковым подношением, и надо будет, уже дембельнувшись, первым делом сходить к мулле, посовещаться. А на второй день лунного месяца Зуль-Хиджа совершить очистительный обряд по полной программе. А, может, и в саму Мекку смотаться. Теперь это, говорят, тема без вопросов — только плати.

Когда завершились, выяснилось, что про воду-то забыли, что в отключке вода-то, чтоб кровищу с пола убрать. Ладно, раз так. «Дедушка» поставил бойцов в ряд, сам примостился с краю шеренги. Штаны спустили, по команде стали отливать, чтобы как-то замыть последствия, благо естественный наклон у перешейка-то имелся. Битого рядового оттащили к стороне, чтоб не задело — хватило с него, подумали, и главного наказания.

Резко запахло аммиаком, разом перебившим дух невыводимой карболки. Или хлора. Потом ещё добавили, надув животы, уже на последнем отжиме, у самого слива, чтобы вышло чики-чики, без бурдового следа. И ушли в отбой.

А на утро, 21 августа, случилась революция, но только снова в обратную сторону. Началась-то раньше, ещё 19-го, но только им про неё не сказали, выжидали как пойдёт. И куда.

Марш-бросок отменили. Вместо него было праздничное построение на плацу, всего полка. Тут же, не мучая личный состав недомолвкой, объявили победу над хунтой. Лейтёха, комвзвода, узнав с утра, что один из его бойцов пребывает в полуживом состоянии, тут же отправил на десятисуточную гауптвахту испортивших обедню «дедов», каким он самолично, без лишних разбирательств приписал вину за жестокое избиение лучшего по электротехнической специальности рядового «черпака» Грузинова-Дворкина.

Потом была больничка, но не так чтобы долго. Гарик быстро шёл на поправку, одновременно подкармливая медперсонал дедовым тейглахом из ещё не съеденной до конца предыдущей посылки.

Ближе к выписке, когда пальцы правой руки практически бесперебойно стали подчиняться голове, он написал любимому дедушке письмо, в котором, немного поразмыслив, не сообщил о том, что случилось. Гарька просто поблагодарил Наума Моисеевича за очередную посылку и поздравил с прошедшим недавно «Пуримом» — праздником спасения евреев от рук врагов, замысливших уничтожить этот милый и добрый, хотя и не так чтобы сильно православный народ.

 

Ряжский Григорий Викторович, прозаик, сценарист, кинопродюсер, лауреат и Академик Ники. Автор 16-ти книг: 15 романов, повести, рассказы. Печатался в толстых журналах, номинант лит. премий: лонг-лист русского Букера, Ясной Поляны, им.Бунина, шорт-лист премии Короткой прозы. Родился в 1953, в Москве. Гражданин Канады, живет в Торонто и Москве. 

22.12.20172 839
  • 9
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Влад Васюхин Муза
Алёна Рычкова-Закаблуковская Вопреки беде
Этажи «Этажи» в магазине «Даль»
Елена Кушнерова Главное — это возможность самого себя удивлять
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться