литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
01.02.20183 929
Автор: Вячеслав Харченко Категория: Проза

Другая жизнь

Иллюстрация Олега Ильдюкова

Ничего не понимаю

Возле моего дома проходят демонстрации. Когда они были разрешены без согласования, то собирались толпы, а сейчас одиночные пикеты. Нет, иногда манифестантов пускают из мэрии колоннами, но в целом стоят по одному человеку и держат плакаты «Долой войну», «Нет коррупции» или «Свободу и еще раз свободу».

В принципе я митингующих люблю, и мне они не мешают, да и сказать ничего плохого о демонстрантах не могу, но лица одни и те же, словно это группа друзей, которые находят в таком времяпрепровождении удовольствие.

Иногда встанешь утром, сваришь кофе, закуришь в квартире, пока жена на работе, и смотришь на революционеров из окна. Они безобидные, но проблемы у них начинаются, когда пресса их фотографирует и выкладывает снимки в Интернет. Тогда приходят полицейские и забирают демонстрантов в автозаки, рвут ватманы, крутят манифестантам руки, могут подтолкнуть или даже дубинкой ударить, если они упорствуют и не едут в отделение. У многих выяснение отношений с полицией вызывает восторг. А так ничего интересного.

Революционеры молоденькие, хотя среди них встречаются люди постарше, но в большинстве это юноши и девушки. Лица у них просветленные и радостные, глаза горят, мне иногда кажется, что и я раньше в студенчестве был таким же, но вот сейчас погрузнел, поизносился и поэтому наблюдаю из окна, а сам на улицу не выхожу.

Однажды полицейские схватили молодого человека, он отбивался, отбивался, а потом вырвался и побежал к моему подъезду. Кто-то выходил, и он проник внутрь. Мне его стало жалко, и я впустил бедолагу к себе. Полицейские вошли в дом и стали обзванивать квартиры, но я ответил, что никого не видел, хотя в это время Тимур сидел у меня на кухне и пил чай. Так мы и познакомились.

Он ко мне потом частенько забегал и приводил друзей. Никакую варшавянку они не пели, водку не пили, на подпольщиков мало походили, но было что-то такое в них, что меня всегда смущало. То, что я спокойно, наверное, из-за возраста принимал и переносил, было для них неприемлемо. То, что я понимал как обыденность в моем многострадальном государстве, то вызывало в них самое резкое отторжение, потому что в их воображении где-то на подсознательном уровне существовало абсолютно гуманное государство, и этот абсолют они примеряли на мою страну.

Почти все они еще где-то трудились или учились. Например, Тимур работал оператором в МТС, а в свободное время выходил на митинги. С ним вообще было страшно ходить по улице. Человек не пьет, не курит, занимается спортом, на фитнес ходит, а увидит наряд на улице, подскочит и давай кричать:

— Почему без полицейских жетонов? Почему без полицейских жетонов? Где ваши удостоверения? Вы нарушаете закон номер такой-то принятый в таком-то году, — ну они ему и двинут. Любил защищать всех обиженных и обездоленных и даже участвовал в гей-акциях, хотя геем не был.

Иногда мне казалось, что всякое провластное действие, независимо от того, хорошее оно или плохое вызывало в нем устойчивое отторжение, как будто для Тимура мир был поделен на два лагеря и свою половину он считал абсолютно правой. Как джидай с огненным светящимся мечом он накидывался на любое зло, не замечая, что его усилия, так же воинственны и агрессивны, как действия власть предержащих, а поэтому противоестественны.

Утром Тимур залезал в сеть и изучал сообщения о готовящихся антиправительственных акциях, даже не вдаваясь в их суть, потом шел трудиться, вечером ходил на митинги и пикеты. Если везло — убегал от полиции, если нет — отделывался штрафом или приводом. Один раз отсидел пятнадцать суток. Не знаю, как это восприняли на работе.

Он искренне полагал, что за ним следят, его телефон прослушивают, а переписку в контакте и фейсбуке перечитывают, хотя власти, конечно, на него было наплевать, но из-за таких воззрений Тимур находился в постоянном психологическом напряжении. Ходил, озираясь, всегда ожидал подвоха и нападения и, несмотря на свою задиристость, боялся встречи с полицейскими.

Он существовал в каком-то своем замкнутом мире, куда можно было пускать только по тайным спискам или через явочные квартиры, где все было понятно и ясно, где были друзья и враги. Я не то что проник в него, но мне просто дали возможность одним глазком в него заглянуть.

В его мире происходили погони и преследования, и в то же время, какое-то наркотическое безудержное веселье, царящее обычно в среде поклонников непризнанного церковного культа, где при встрече все обнимаются, целуются, улыбаются, а в отсутствии психологической поддержки со стороны соучастников впадают в длительную и тяжелую депрессию.

Я прекрасно понимаю, что в моей стране есть неимущие умирающие старики, брошенные страдающие детдомовцы, воровство и коррупция, и кто-то должен с этим бороться, но почему-то когда я смотрел на ребенка-революционера, то думал, что скорее этого борца надо защищать от моего пропащего, пьющего, смиренного народа. Люди в его помощи не нуждаются. Мой народ как-то легко сросся с властью и скорее примет новое издевательство своего правительства, чем пожмет протянутую руку помощи.

А потом с Тимуром что-то приключилось. Все реже он стал рассказывать о новых акциях и все больше о трудностях жизни и невозможности находиться в России. Наверное, им на самом деле заинтересовались или в борьбе с государственной машиной он преступил закон, тем более что порядки по отношению к таким как он становились все чудовищнее и жестче.

Вчера вечером Тимур пришел ко мне с огромной сумкой, разделся, снял туфли, повесил пиджак на вешалку, присел на кухне. Я разлил чай, достал из шкафчика шоколадный зефир.

— Дядя из квартиры выгнал, можно у вас три дня перекантоваться? У меня 20-го билеты в Америку. Не могу больше в России находиться.

— На тебя завели дело?

— Не знаю, но могут.

— У тебя рабочая виза?

— Туристическая, на неделю, но я попрошу политическое убежище или так останусь. Менты покоя не дают.

— Ты хоть английский знаешь?

— Пару слов.

Через три дня поехали в аэропорт. Жутко опаздывали, я боялся, что билеты сгорят, просто не успеем на рейс. Когда охранники стали просматривать багаж, Тимур закричал:

— Где ордер на обыск?

Я удивился. Первый раз что ли летает или не знает, что сейчас из-за взрывов всех сканируют. Но нет, просто Тимур был таким, он на самом деле чтил и знал конституцию РФ, все ее законы и подзаконные акты и был уверен, что багаж свободного человека нельзя просматривать без санкции прокурора.

Мне с трудом удалось уговорить Тимура, мы еле успели зарегистрироваться и я проводил его на таможню. Через какое-то время его самолетик оторвался от взлетной полосы и рванул птицей в облака. Сидел в нем Тимур у окна и грустно наблюдал, как российская Родина стремительно уходит у него из-под ног.

После его отъезда мы только в фейсбуке переписывались. Никакое убежище ему не дали, никуда официально работать не взяли, нашел какой-то подпольный цех по производству макарон, сидит в шапочке полиэтиленовой и тянет тесто. От скуки лезет на стенку. Ну и понятно еще языка не знает, ни с кем не общается, от полиции бегает, потому что визы нет. Одна сплошная депрессия, а потом Тимур и писать перестал, да и я полгода не заходил в фейсбук.

А вчера залез и вижу фотографии: Тимур на митинге в Нью-Йорке там, Тимур на демонстрации в Нью-Йорке здесь, «No Trump», «Real men are feminists», «Hands off my pussy».

Пишу Тимуру:

— Ну ты даешь, тебя же без визы выкинут в один момент!

А он:

— Ничего не могу поделать, надо бороться за человеческие права!

Прочитал его ответ, встал из-за компьютера, смотрю в окно на одиночные пикеты, ничего не понимаю.

 

Жизнь

В деревне от котят избавлялись, поэтому кошка Марыська забивалась в самую дальнюю поленницу, чтобы бабушка не могла достать потомство из-под тяжелых березовых обрезков. 

Когда котята появлялись на свет, то дед и бабка прислушивались, откуда идет звук, но котята, наученные Марыськой, сидели молча: не мяукали, не пищали и не ворчали. Но все равно человеческая хитрость брала верх: за кошкой внимательно наблюдали. Котят находили в дровах и доставали на свет, оставляя только одного, чтобы кошка не ушла из деревенского дома и продолжила ловить мышей. 

В этом году котят было пятеро. Все черно-белые, а один серый с неестественно загнутой вниз лапой, и даже я восьмилетний понял, что именно этот котенок не жилец. 

Дед мог бы все совершить в ведре с водой, но застеснялся меня, сопливого внука, и когда Марыська побежала к совхозному коровнику (доярки ее иногда баловали молоком), а я спал в прохладной комнате на диване, понес котят к протоке. 

Дед в задумчивости вернулся через полчаса, в руках у него сидел тот самый серый котенок-инвалид. Дед посадил его в центре деревянного настила, котенок, ничего не понимая и дрожа, смотрел на деда, потом описался и притих. Бабушка вышла на крыльцо, недоуменно выставила руки в бока и вопрошающе разглядывала деда.

Тот вытащил из кармана беломорину, размял ее между пальцами, закурил, дым повис над верандой, было безветренно.

— Рука дрогнула, этого не смог, — произнес дед и перекрестился.

— Сам с ним будешь возиться — бабушка развернулась и пошла на летнюю кухню, открыла газ из баллона и стала жарить бледно-зеленые ароматные кабачки. 

Радостный дразнящий запах поплыл по двору, из будки вылез рыже-коричневый кобель Мухтар и, пуская слюни, уставился на котенка. Откуда-то из зарослей красно-белой еще не поспевшей клубники появилась Марыська и стала облизывать инвалида. Котенка назвали Заморыш. 

Когда Заморыш был маленький, то его уродство не бросалось в глаза. Котенок гонял по двору фантики от конфет, фыркал на Мухтара, запрыгивал на рябину, но, повзрослев, стал сильно припадать на больную ногу, и мне уже стало казаться, что дни его сочтены, но приехала из Москвы двоюродная сестра Лизка. 

Рассмотрев Заморыша вблизи (нам он в руки не давался), Лизка сказала, что котенку мешают ходить когти на больной лапе. Когти вылезли и впились в подушечку. Лизка села на двухколесный велосипед «Орленок», засунула Заморыша в стальную сетку для яиц и отвезла к ветеринару, где ему за три рубля удалили на этой лапе когти.

Бабушка долго рассматривала, привезенного от врача Заморыша, потом поправила слезшую на глаза сиреневую косынку и сказала:

— Совсем бесполезный. 

Через год дед по весне купил желтых пушистых цыплят и посадил их в сарае, в загон, проведя внутрь две двухсотваттных лампы для обогрева. Цыплята трещали и пикали, как заведенные, пили чистую воду из колодца, клевали сладкое пшено и овальную пшеницу. 

Все было бы хорошо, но в сарае завелась крыса. Она приходила по ночам, прогрызала загон и уничтожала цыплят. Иногда для потехи откусывала цыплятам ноги, и их бесполезные, но живые тушки находил по утрам дед, чертыхаясь и матерясь. 

Дед поставил охотничий капкан, создал самодельную ловушку из осиновой колоды, но хитрая крыса продолжала портить цыплят, избегая возмездия. 

Тогда в сарай посадили Марыську, но та как-то похрипывая и скуля, каждый раз убегала, видя или чувствуя крысу, словно мстила нам, людям, за всех утопленных нами котят. 

Крысу поймал Заморыш. Он  не превратился за год в статного широкогрудого кота, но как-то влез в этот сарай и буквально через десять минут без когтей на одной лапе вытащил крысу за загривок наружу, и дед, светясь и улыбаясь, разрубил крысу штыковой лопатой. 

Я, девятилетний, потом сидел на крыльце и наблюдал, как дед закапывает останки крысы под рябиной, а Заморыш довольно умывается в дальнем углу деревенского двора и мне, казалось, что Заморышу очень нравится жизнь.

 

Другая жизнь

Сегодня вечером, выходя их магазина «Дикси», я понял, что уже не молод. Это странное для сорокапятилетнего мужчины чувство посетило меня, когда я поскользнулся на ледяном крыльце и чуть не упал с сумками, полными продуктов, но удержался на ногах, просто завалился на колени. У меня что-то щелкнуло в лодыжке, и острая боль пронзила моё изношенное тело.

Я понял, что уже не смогу играть в футбол по три часа, пить неделями без просыха алкоголь, курить по пачке в день «Кент 1» и прыгать как горный козел за молодыми девушками.

Это толстое, застарелое тельце мне уже больше неподвластно, оно живет своей странной и загадочной жизнью и, если за ним не ухаживать (вовремя не возить на юг, не проходить медицинские обследования и не прислушиваться к болезненным сигналам), то я долго не протяну и просто сдохну где-нибудь посреди улицы.

Я стоял на коленях, смотрел, как переливаются в ночи оранжевые фонари, и думал об этом, словно мне открылась неведомая часть Святого писания.

Ко мне подошла старушка и протянула маленькую усохшую ладонь со вздувшимися венками. Я оперся на руку и встал с бетона. Я был очень благодарен старушке и может впервые в жизни понял что-то такое, что мне до этого было неведомо.

Потом я медленно брел домой и думал, что жизнь, наверное, только начинается, но это уже совсем другая жизнь.

 

Харченко Вячеслав Анатольевич — прозаик, родился в Краснодарском крае, печатался в толстых журналах: "Октябрь",  "Знамя", "Волга" и др., автор трех книг повестей и рассказов, лауреат "Волошинского" литературного конкурса. 

01.02.20183 929
  • 15
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться