литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Дарья Кривошеина

Мы играли в жизнь

28.10.2018 рассказ
23.11.20182655
Автор: Денис Драгунский Категория: Проза

Стрёмные затеи

Иллюстрация Светланы Лядовой

перечитывая классику

 

Светлым июньским вечером по берегу Большого Царскосельского пруда шел господин лет шестидесяти, то есть не такой уж старый. Но по шагу, по лицу и одежде видно было — как следует поживший и даже прожившийся. Оно и верно: огромную родительскую квартиру в «Доме Бенуа» на Каменноостровском проспекте он задорого продал и купил меньшую, но в хорошем месте, на Ждановке. Дачу в Комарово потом тоже продал. Полученные деньги тратил просто так, на жизнь. Неделю назад, обтираясь полотенцем после душа и глядя на свой худой, но уже дряблый живот, он вдруг ощутил буквальный смысл слова «проел». Как будто бы вживую увидел анфиладу с лепным потолком, ореховый кабинет, вид из окна во двор; увидел также старую дачу на просторном участке соснового леса, где в углу был маленький совсем ахматовский прудок с тиной, которая на парчу похожа. И все это пошлейшим образом превратилось в еду, одежду, квартплату, летний отдых, скромную машину — то есть не бог весть в какие роскошества. Потому что зарабатывать как следует Николай Алексеевич — так звали этого господина — не умел, как-то не вышло у него научиться. Наверное, сказалось детство в шестикомнатной квартире, в самом важном доме Петербурга, где живали Киров и Шостакович.

Теперь же Николай Алексеевич затеял продавать свою квартиру на Ждановке и покупать жилье в городе Пушкине. Он рассчитывал выручить некоторую существенную разницу, чтоб хватило еще лет на пятнадцать скромной, но достойной жизни — а там уж поглядим. А во-вторых, квартира в Царском Селе — это само по себе очень элегантно. Хорошо звучит.

Поговорив с продавцом и обговорив некоторые детали сделки, он решил пройтись по парку.

Со скамейки его громко окликнули на «ты».

Это был примерно его ровесник, мужчина лысый и полноватый, в отличие от подтянутого Николая Алексеевича с короткой, но плотной седой стрижкой.

— Ванька! Так это ты? — узнал Николай Алексеевич, присмотревшись.

— А то!

Николай Алексеевич сел рядом и сказал:

— Да, давно не виделись… Лет пятнадцать, небось?

— Небось двадцать два!

— И ведь правда! — вздохнул Николай Алексеевич, оглядев старого приятеля. Тот был одет весьма прилично, и главное — туфли дорогие и новые. По туфлям видно человека. — Как ты, что ты?

— Если одним словом, то уезжаю, — сказал тот.

Николай Алексеевич вопросительно поднял брови. Иван Сергеевич объяснил, что едет в Германию. Вместе с женой. Навсегда, извините. К родному сыну. Сын там уже давно имеет гражданство, а вот теперь и он сам все оформил. Гуд бай, Россия, о!

— Ясно. Вот и попрощались, — сказал Николай Алексеевич. — Двадцать два года не виделись, а вот ведь как совпало! Интересная штука жизнь… — он помолчал и добавил: — У меня тоже дети уже давно в Европе.

Он ждал, что Иван Сергеевич станет его расспрашивать, как у него дела, и уже готовился что-то складное и солидное рассказать, но тот вздохнул и сказал:

— Пятого июля самолет. А приехал я сюда, милый мой Коленька, и в самом деле попрощаться. Только не с тобой, ясное дело, откуда ж я знал, что ты подвернешься, живешь тут, что ли?

— Нет. Но собираюсь купить что-нибудь загородное…

— Попрощаться с одной чудесной, самой лучшей в моей жизни женщиной…

— Ого! Ну, расскажи!

— И в твоей жизни тоже, полагаю! — мрачно сказал Иван Сергеевич. — Дачу Кочубея помнишь? Вон там, — и он мотнул головой назад и вправо. — Угол Парковой и Радищева. Или забыл?

 

***

Помнил ли Николай Алексеевич дачу Кочубея! Дело было в девяносто шестом, они приехали на конференцию. Он сам был питерский, поэтому вполне мог ездить сюда на электричке, но все-таки удобнее было жить вместе со всеми. Дача Кочубея — когда-то это была на самом деле дача. Точнее, маленький дворец какого-то придворного человека, а сейчас — гостиница с обслуживанием конференций и семинаров. Их с Иваном поселили в одном двухкроватном номере. Иван был из Москвы, неустанный рассказчик анекдотов — бывало, даже утомлял этим, особенно за обедом — но, судя по его докладу, хороший специалист и вообще умница. Почти подружились.

Но потом почти поссорились.

Там на рецепции была девушка, Надя ее звали, удивительно красивая, черноволосая и большеглазая, с полукруглыми персидскими бровями, темно-вишневым ртом и маленькими ушками. У нее была длинная шея, высокая грудь и тонкие руки с темным пушком выше запястий. Совсем юная, только окончила гостиничное училище, куда она пошла после восьмого класса. Она все это рассказала Николаю, он любовался ею и облизывался в сердце своем — ему, кстати, было тридцать шесть! В два раза старше! — но тут сбоку возник Иван, сосед и приятель. Стал шутить, рассказывать анекдоты, все более фривольные с каждым разом. Надя вспыхивала, хохотала, взмахивала своей красивой рукой, а Иван все сильнее наваливался на стойку рецепции, приближал к ней лицо — так что Николай отошел в сторону и пошел по своим делам. Сначала на заседание секции, а потом пройтись по парку.

На ужине Иван наклонился к нему, взял за рукав и шепотом попросил его «пойти погулять где-нибудь». Потому что он с этой Надей уже условился. Николай помрачнел. Иван предложил, что он договорится о номере на одну ночь. Что он даже сам заплатит, чтоб другу было где переночевать. «Вот и договорись сам для себя, а меня не вытуривай!» «Эх ты, друг называется!» — упрекнул Иван. Объяснять, что никакой он ему не друг, а всего лишь номинальный коллега и сосед по номеру — у Николая не было сил. Он мрачно кивнул, забрал из номера зонтик, и пошел гулять.

Была серо-белая июньская ночь. Калитка в парк была открыта. Редкие мужские и женские фигуры двигались вдоль пруда в безмолвном тумане. Николай сел на скамейку, раскинул руки, вообразил себе, как Иван обнимает Надю, и вдруг понял, что он в нее сильно, тяжело и ревниво влюблен. Слова любви сами шептались в его голове. Ты моя прекрасная, ты моя чудесная, зачем же ты ушла от меня… Он чуть не заснул от бессилия. А может, и на самом деле задремал. Очнулся, посмотрел на часы. Шесть тридцать утра.

Вернулся в гостиницу. На рецепции сидела Надя. Она вздрогнула и опустила глаза. Он подошел, увидел ее поспешно приглаженные волосы, протянул руку, поправил пружинкой вылезающую прядку:

— Экие у тебя петухи торчат! Ай-ай-ай!

— А что такого? — она посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что вы знаете. Ну и пожалуйста. Я взрослый самостоятельный человек. Я взрослая свободная женщина, ясно вам?

— Слушай, взрослая женщина, — сказал он, доставая из кармана бумажник. — А выпиши-ка ты мне номер, одноместный, с хорошей кроватью, за наличный расчет. А то у вас тут такие койки страшные, матрасы как булыжником набиты…

— Пожалуйста, — сказала она. — Сейчас. Паспорт давайте. Ладно, не надо, я данные с той карточки перепишу. На сколько вам?

— До конца заезда.

— Платим сейчас или при выезде?

— Да один черт! — зашептал Николай, схватив ее за руку, притянув к себе, целуя ее пальцы и запястье. — Я люблю тебя, девочка, чудо мое. Мне наплевать, что ты только что была с этим другом… Я тебя обожаю. Ты прекрасная. Ты красивая. Ты смелая. Он анекдотики травит, а я тебя люблю. Ты хоть знаешь, что это слово значит?

Он зашел к ней за стойку рецепции, обнял. Целуя ее шею, плечи, грудь и ниже, опустился перед ней на колени. Уткнулся лицом в низ ее живота, заскрежетал зубами: «люблю!».

Потом поднялся. Сказал:

— Ключ! Пойдем!

— Через час, — шепнула она, подавая ему ключ. — У меня в восемь смена кончается.

Через день Иван сказал ему на обеде:

— Вот ты на меня дуешься, а ведь это я должен обижаться. А вот я не обижаюсь! Больше того скажу: я ее сегодня утром встретил и… и все у нас было хорошо. Мне кажется, я ее люблю. Почти как ты. Или даже сильнее. Но неважно. Да, а теперь, значит, твоя очередь. Все честно. Но я вот думаю: чего это мы с тобой в очереди стоим? Это скучно. Давай попробуем, выражаясь по-ученому, не сукцессивно, а симультанно, а? Молодые красивые мужики, чего нам друг друга стесняться? А она вообще потрясающая. Давай у тебя в номере? У тебя же кровать большая-пребольшая, она мне сказала.

— Она сказала? — изумился Николай.

— Да, да, да, она сказала! — покивал Иван. — Сама сказала. Чувствуешь?

— Какие-то у тебя стрёмные затеи.

— Я с ней договорюсь, — сказал Иван. — Ты, главное, сам не стремайся. Нормальные затеи. Тебе понравится. Уверяю. Или ты первый раз будешь, так сказать, в коллективе?

— Да нет, ты что! — сказал Николай. — Сто раз! Давай, жду с нетерпением.

Ну, конечно, не сто раз, но раз десять уж точно. Но все эти разы были по пьяному делу с какими-то шлюшками, но вот так, чтобы с девушкой, в которую он искренне и нежно влюбился… Ужас. Но, наверное, судьба.

 

***

— Ну и как, попрощался? — спросил Николай Алексеевич.

— Да. Взглянул на забор, на окна. Конечно, не заходил. Что я, сумасшедший? Может, она там и не работает вовсе. Мне просто нужно было в последний раз увидеть этот дом. Мне скоро шестьдесят, друг мой дорогой. У меня много было всего. Был мал, был велик, и бабы меня любили, и я их. Но это была самая лучшая женщина в моей жизни. Всем — смехом своим, радостью, взглядом, голосом, телом своим бесподобным, и даже тем, что она нам с тобой, прости за выражение, одновременно в одной постели давала. Давала нам, дарила свою ласку и любовь, — уточнил он. — А ты уж, наверное, забыл ее?

Николай Алексеевич вместо ответа сказал:

— А ты, брат, лирик!

— Подвезти до города? — спросил Иван Сергеевич, поднимаясь со скамейки. — Меня шофер ждет. Тут, два шага, у пассажа.

— Спасибо! Не надо. Ну, удачи тебе в Неметчине. Erfolg!

— Danke! — они коротко обнялись.

 

***

На рецепции сидела темноволосая, чернобровая красивая женщина, похожая на цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, с большими грудями под красной кофточкой.

— Давно здесь работаете? — спросил он.

— Давно, Николай Алексеевич!

Надежда! Ты? — сказал он, в упор глядя на нее. — Сколько лет мы не видались?

— Двадцать два года, Николай Алексеевич. Мне сейчас ровно сорок, а вам под шестьдесят, думаю?

— Вроде этого. Боже мой, как странно! Ты замужем?

— Нет. И не была.

— Почему? При такой красоте замуж не вышла?

— Не могла я этого сделать. Помните, как я вас любила?

— Мы же на «ты»!

— Вас обоих, — сказала она. — Тебя и Ваню. Ивана Сергеевича, кажется. Так его звали?

— Так, так, — сказал он, покраснев и нахмурясь. — Все проходит, моя хорошая. Любовь и молодость, всё!

— У кого как, — сказала она. — Молодость у всех проходит, а любовь — другое дело.

— Но не могла же ты меня… то есть нас… любить всю жизнь?

— Значит, могла. А как вы ужасно меня бросили!

— Как? — спросил он.

— Просто уехали, и всё. Чмокнули в щечку, и навсегда… Я вам отдала — нет, не молодость и красоту! Я вам свою душу, свой стыд и совесть отдала, я же с вами двоими в одной кровати, разве забыли? Одному так, другому этак, да под тихую музыку. Что мне после этого было делать? Проституткой я стать не смогла, честной женой и матерью — не захотела. Как я мужу и детям в глаза бы смотрела, когда у меня в голове только вы. Как вы меня вдвоем уласкиваете…

— Ну, прости меня. Простила?

— Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали.

Николай Алексеевич посмотрел на нее и строго сказал:

— Одно тебе скажу: и я не был счастлив в жизни. Жена бросила меня еще обидней, чем я тебя. Во Францию уехала и не вернулась, и никакой весточки не прислала. Детей обожал! Все для них делал! А сын один вышел негодяй, подонок, а второй всё себя ищет, в Индию ездит, дурачок с рюкзачком… Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.

Она вышла из-за стойки. Он поцеловал ей руку.

— Прощай. А Ваня уехал в Германию, навсегда.

Когда он ехал в электричке, то смотрел в окно и хмуро думал: «Она была чудесная, волшебная, невероятная. Проклятый Ванька! Но что было бы, если бы я остался с нею? Если бы мы остались с нею? Жить втроем? Нет! Слишком стрёмные затеи. Но даже если Ваньку совсем вычеркнуть и забыть… Допустим, нет никакого Ивана Сергеевича! Только я и она. Ну и что? Она — не администратор в «Даче Кочубея», а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Нет, нет».

И закрывая глаза, качал головой, прекрасно понимая, что он сейчас цитирует Бунина, а на самом деле у него не было никакого «дома» в семейно-светском смысле, и жены никогда не было, и детей не было тоже.

 

Читайте также:

Денис Драгунский "Проверки на порогах", рассказ

Денис Драгунский: "Каждый раз я был влюблен на всю жизнь", интервью Ирины Терры

 

Денис Драгунский. Родился в 1950 году, то есть в первой половине прошлого века. По образованию филолог-классик. Был преподавателем, драматургом, журналистом, политическим аналитиком, главным редактором толстого научного журнала и тонкой партийной газеты. Как писатель — еще молодой. Первая книга вышла в 2009 году. Сочинил боле 1300 коротких рассказов, а также повести, эссе и романы. Всего издал 19 книг, в декабре 2018 выходит двадцатая.

23.11.20182655
  • 6
Комментарии
  1. Анатолий 24.11.2018 в 13:55
    • 2
    Класс!
  2. Irina 24.11.2018 в 15:40
    • 1
    Прекрасный рассказ!
  3. ирина 25.11.2018 в 08:55
    • 1
    Замечательно!
  4. Елена 03.12.2018 в 19:58
    • 0
    Забыла, как называется рассказ Бунина. Хозяйка постоялого двора: "Нет. не простила".
Booking.com
помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 500.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №4 (12) декабрь 2018




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться