литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Виктор Есипов

Майя

27.12.2018
18.01.20191313
Автор: Николай Блохин Категория: Главный жанр

«Золотой век» кино. Сергей Параджанов и Андрей Тарковский

Сергей Параджанов

Писем Тарковского, адресованных Параджанову в зону, сохранилось немного. Тем более, дорога каждая находка. В письме от 18 октября 1974 года Тарковский сообщает важную деталь: кажется, он и его фильм «Зеркало» выдержали нападки бюрократически-чиновничьего аппарата.

 

Дорогой Серёжа!

Ты прав — Васина смерть — это звено общей цепи, которая удерживает нас рядом друг с другом. Мы все здесь очень скучаем по тебе, очень тебя любим и, конечно, ждём.

Как твоё здоровье?

Удаётся ли тебе доставать книги?

Напиши мне (при возможности), что я могу сейчас для тебя сделать.

У нас в Москве всё по-старому: полгода не принимали моё «Зеркало». Сейчас, правда, надеюсь, что сегодня-завтра акт будет подписан. Я очень устал от абсурдного чиновничьего шебуршания. Уеду на зиму в деревню на Оку. Как странно, что для того, чтобы беречь и любить друг друга, мы обычно ждём невероятных катаклизмов, которые как бы позволяют нам это. Вот уж, поистине, «нет пророка в своём отечестве».

Единственное, на что я уповаю, это на твоё мужество, которое тебя спасает. Ты ведь очень талантливый человек (это ещё слабо сказано!) А талантливые люди обычно сильные.

Пусть всё лучшее в твоей душе затвердеет и поможет тебе теперь.

Обнимаю тебя, дорогой!

Лариса передает тебе привет и Галя Шибанова кланяется.

Дружески твой Андрей Тарковский.

 

Письмо написано на шестнадцатый день после смерти Василия Шукшина, которая потрясла и Параджанова, и Тарковского. Упоминаемые в письме имена: Лариса Павловна — жена Андрея Тарковского, Галина Шибанова — художница. Письмо Андрея Тарковского Параджанов переслал в Киев Светлане Щербатюк с просьбой сохранить. На обороте письма Тарковского Сергей Иосифович сделал приписку: «Посылаю письма и фото, полученные мной. Сохрани их. Прошу».

Познакомились они впервые на квартире у Параджанова в Киеве. Тарковский собирался снимать «Зеркало». Состоялась замечательная встреча двух талантливых художников. Они сошлись быстро. Тарковский в тот день читал Параджанову главы из сценария «Зеркало», а Параджанов — главы из своей «Исповеди».

«В какой-то момент, — рассказывал племянник Параджанова Георгий, сын его старшей сестры Анны, — Параджанов стал ходить из одной комнаты в другую, а Андрей тем временем читает: «Мама моет волосы в дождевой воде…» Я вижу, что Параджанов начал нервничать. И вдруг он появляется из соседней комнаты и лукаво спрашивает: «Андрей, скажи, пожалуйста, а какого цвета стала вода в тазу после того, как мама вымыла волосы?» Тарковский опешил. Параджанов сказал: «Если ты делаешь кино такого уровня, то вода должна измениться».

Их дружба продолжалась довольно долго. А ведь был момент, когда Тарковский не очень-то лелеял Параджанова. 1967 год — 50-летие Октябрьской революции. В магазинах водка по умеренной цене — 2 рубля 87 копеек за бутылку. Специально к празднику изготовили особую колбасу, в центре круга которой бело-розовым салом выложена большая цифра «50». Небогатое внешними событиями время. Душные застолья и некоторое общее отупение. Даже слухи о психушках, куда стали прятать неугодных властям людей, воспринимались недоверчиво.

Как же встречал этот юбилей Тарковский? Позади две картины. «Иваново детство» с ярлыком «пацифизма», но картина получила «Золотого льва» в Венеции, и поделать с ней ничего было нельзя — разве что пустить маленьким тиражом на детских сеансах. И «Андрей Рублёв». Фильм на фестивали не пускали. «Андрея Рублёва» положили на полку с убийственной формулировкой: «идейная порочность фильма не вызывает сомнений». А ведь сегодня по оценке мировой кинематографической общественности «Андрей Рублёв» — один из лучших фильмов первого века кино.

Сергей Параджанов, Тифлис, 1982 год

Именно тогда, в шестьдесят седьмом, когда путь Тарковского в кино только складывался, именно тогда в нём росло убеждение в необходимости изменить свою жизнь, изменить самого себя, одеться бронёй, избавиться от всего, что мешает работать. Художник, считал Тарковский, должен быть холодно спокойным, жёстким до жестокости и абсолютно свободным.

И со всей последовательностью, свойственной его характеру, со всем упрямством, унаследованным от матери, образ которой всегда занимал особое место в его сознании, он следовал по этому пути безоглядно и до конца. Путь этот был трагичен, ибо сам Андрей ни холодным, ни жестоким не был. Но одеться бронёй до конца жизни так и не сумел.

К 1967 году относятся и его первые горькие размышления о судьбе художника в России: «Гармония достигается только путём каких-то столкновений, конфликтов». В беседе с молдавским кинорежиссёром Н. Гибу Тарковский, оценивая неординарное творчество Жалакявичюса, Параджанова, Дербенёва, Михалкова-Кончаловского, Любимова, говорил: «Они все очень разные. У Жалакявичюса преобладает интеллектуальный расчёт. Его бы сравнил с Аленом Рене. У Кончаловского преобладает эмоциональный порыв. Картин Любимова не видел. Параджанова… не понимаю. Может быть, есть смысл в том, чтобы безвкусицу довести до абсурда. Если с кем-то можно ещё сравнить художника Лактионова, который слишком серьёзно относится ко всему, то Параджанова по масштабам безвкусицы не с кем.

Дербенёву не хватает жёсткости. Он слишком сентиментален. Он ищет теплоту… без противопоставления. Надеюсь на его последнюю картину трагического характера. Мне кажется, он сможет экранизировать Грина, ему доступен этот мир — мир поэзии и грёз».

Как же изменится его мнение о творческой манере Параджанова, когда они познакомятся ближе, когда лучше узнают друг друга! Как он будет восхищаться тем, что снимал Серёжа!

Юбилейный 1967 год. Как же одиноко в нём было Тарковскому! И некому было поддержать его. И не было ещё рядом Параджанова.

«Вот опять дошли до меня сведения об открытом партсобрании, — писал Андрей Тарковский генеральному директору «Мосфильма» В.Н. Сурину, — на котором Вы склоняли моё имя. Грустно и обидно это слышать.

Странно, что, зная о том, что на собрании будет упоминаться «Рублёв», никто не удосужился пригласить меня на него.

Мне кажется, я нашёл бы что ответить на многие поставленные вопросы в мой адрес…»

Впереди было «Зеркало», впереди была встреча с Параджановым, впереди была большая и долгая дружба двух талантливых людей. И на этом пути их ждали гонения, разочарования, горечь расставания.

После освобождения Параджанова в 1977 году Тарковский не расставался с ним. Всякий раз, когда они оказывались в одном городе, они обязательно встречались. В 1978 году Тарковский приехал в Тбилиси с творческими вечерами. Зрители прежде всего знали его как режиссёра фильма «Андрей Рублёв», который он поставил в 1967 году. Александр Атанесян, работавший в конце семидесятых в театральном обществе Грузии, позднее вице-президент Международной ассоциации деятелей культуры «Новое время», рассказывал: «Я помню первый приезд Тарковского в Тбилиси, потому что работал в организации, которая устраивала его вечера. Я приехал на вокзал, и тут в толпе встречающих вдруг появился странный тип: кепка из дерматина фасона «хинкали», плащ будто выкрашен чернилами, свитер задрался, и живот сверкает, стоптанные туфли без носков, в сиротских полосатых брюках, с каким-то пыльным букетом. Вид городского сумасшедшего. Кто такой, думаю? Вдруг подходит тётка: «Дядя, цветы продаёте?» — «Да». — «Сколько хотите?» Он показывает на толпу ребят: «Вот мои племянники, поцелуйте их по одному разу — и букет ваш». — «Я серьёзно». — «Я тоже серьёзно». Она, смеясь, ушла, он погнался за ней: «Давайте три рубля». Она дает рубль, они торгуются, все в недоумении застыли. Тут я услышал его фамилию. Так это чучело — знаменитый Параджанов?

Он возвращается без букета, спрашивает: «Ты знаешь, кто я?» — «Да, меня предупредили». — «А у тебя как у армянина сердце не екнуло?» — «Нет». — «А кто ты такой?» — «Занимаюсь выступлениями Тарковского». — «Какая гостиница?» — «Иверия». — «Значит так: поезд опаздывает, поедем в отель, накроем стол и украсим ему номер».

Таким был первый контакт с Серёжей — постановка. Действительно, поехали в гостиницу гурьбой, что-то привезли с собой и накрыли стол».

Сергей Иосифович все эти дни не расставался с Тарковским, ходил на его вечера, возил в Мцхету, в монастырь, к себе на дачу. С ним никогда не было скучно. Пребывание Тарковского в Тбилиси он превратил в праздник. Атанесян рассказывал о таком забавном случае: «Идут они с Тарковским по Руставели, все с Сережей здороваются, и он говорит каждому: «Хочешь, я тебе за пять рублей покажу живого Тарковского?» А тот рядом. Люди платят и смеются. «А хотите, за три рубля — его сына?» Ему дают деньги, и он показывает на мальчика».

Тарковский бывал у Параджанова дома. Познакомился с его сестрой Анной. «Сережа — гений», — сказал он ей. «Какой он гений! Снимает диафильмы, а ведёт себя так, будто поставил «Клеопатру», — таков был ответ сестры. Тарковский долго смеялся и сказал Сергею Иосифовичу, что ещё неизвестно, кто из них талантливее — он или его сестра.

Вместе с Тарковским в Тбилиси приехали его жена Лариса Павловна и маленький сын Андрюша. В доме у Параджанова было два одинаковых туалетных набора, флаконы разной формы, — один розового цвета, а второй изумрудного. Совершенно одинаковые, очень старинные наборы. Параджанов и Тарковский устроили соревнование, кто выстроит из этих флаконов наиболее интересную композицию. Они называли это «проверкой генов». Творческих.  

Тарковского в общении с Параджановым отличали выдержка, скромность и элегантность. Однажды Сергей Иосифович затащил Андрея Арсеньевича, как вспоминал Атанесян, на открытие выставки какого-то грузинского художника и буквально заставил его выступить. Тарковский не мог отказать Параджанову. Сказал несколько тёплых работ о выставке, но потом попросил Сергея Иосифовича: «Серёжа, я тебя прошу, никогда не заставляй меня выступать, ибо я вынужден был соврать, мне не нравятся его работы, но я не могу обидеть человека в день его праздника».

 

Андрей Тарковский и Сергей Параджанов, Тифлис

У Тарковского, как и у Параджанова, было особое отношение к таланту. Он не любил разбрасываться такими понятиями, как «талант», «гений». Достаточно почитать записные книжки Андрея, чтобы это понять: «И как у нас любят часто и восторженно повторять слово — «талант»! А в сопоставлении его с тем, о ком идёт речь, то и дело возникает горькое и даже обидное чувство. Хотя и двойственное чувство по отношению к носителям этого титула не позволяет окончательно утвердиться в недвусмысленной позиции по отношению к некоторым талантам. Редко кто говорит о том, что Пушкин, Достоевский, Бах или Пикассо талантливы. Обычно талантливыми называют тех, у кого не до конца вышло, недооформилось, о том, кто ущербен, о том, кто всю жизнь подавал надежды, демонстрировал индивидуальность.

Что-то в похвале таланту: да —а! Это талантливый человек! — есть унизительное и безнадёжное.

Он спрашивал самого себя: «Как отличить гения от простого таланта?» И предлагал два простых способа: «1. Негении — те, без которых можно представить себе жизнь, гении же, без которых нельзя себе её представить». Тарковский, правда, делал оговорку, что это не до конца точно и что тут нужна трезвость и ясность ума. И далее продолжал: «То есть, без Толстого, Пушкина, Леонардо, Чаплина, Шекспира нельзя. Без Лескова, Чернышевского, Герцена, А. Н. Островского — можно». Суждение, на первый взгляд, спорно. Это понимал и Тарковский, поэтому он предлагал второй способ. Он заключался в следующем: «Оптимальный принцип:

— Пушкин гений?

— Гений.

— Толстой гений?

— Гений.

— Достоевский гений?

— М —м —м…

— Так гений Достоевский или не гений?

— М —м —м… да нет…

— Кафка?

— М —м —м… нет.

— Гоголь?

— Гений.

— Почему?

— А чёрт его знает.

По-моему, прекрасный принцип».

Исходя из своей трактовки понятий «талант» и «гений», Параджанова Тарковский относил к гениям.

Кино Параджанова, его искусство принадлежат всему человечеству. В Советском Союзе это понимал лучше других Андрей Тарковский. Параджанов же считал, что кино в стране умеют делать немногие, в числе этих немногих он называл Тарковского.

В одном из его лагерных писем, адресованных племяннику, сыну сестры Анны Иосифовны, Параджанов писал: «Гарик, ты просишь рассказать меня о Тарковском. Тарковский мой друг. Он был у нас в гостях, ну ты помнишь. Когда мама испекла торт клубничный. Я считаю, что он гений. Он считает, что я гений. Но я считаю, что я в говне. Мне кажется, что я умираю. Хватит ли сил?»

Историю о том, как Параджанов впервые принимал Тарковского в Киеве, Андрей Арсеньевич помнил всю жизнь. На восьмом этаже кинорежиссёра первым встретил живой ослик, привязанный к батарее.

«Оправившись от изумления, — рассказывал кинорежиссёр Василий Васильевич Катанян, — Андрей Арсеньевич увидел Серёжу, который, улыбаясь, смотрел ему в глаза и наливал в бокал красное вино из старинной грузинской бутылки. Вино переливалось и расплывалось пятном на кружевной скатерти изумительной работы…

— Серёжа, вы губите скатерть, остановитесь!

— Это так, но вы выше, чем кружева шантильи!»

 

Сергей Параджанов

Зимой 1981 года Сергей Иосифович гостил у Василия Васильевича Катаняна. Узнав, что Параджанов в Москве, 5 декабря на квартиру заглянул Андрей Тарковский. Это было так неожиданно, что Параджанов, усадив гостя, бросился на кухню. При этом бросил: «Я сам». Пока Параджанов колдовал на кухне, Василий Васильевич и Тарковский беседовали о творческих приемах Сергея Иосифовича. Андрей тогда сказал: «Он делает не коллажи, куклы, шляпы, рисунки или нечто, что можно назвать дизайном. Нет, это другое. Это гораздо талантливее, возвышеннее, это настоящее искусство. В чём его прелесть? В непосредственности. Что-то задумав, он не планирует, не конструирует, не рассчитывает, как бы сделать получше. Между замыслом и исполнением нет разницы: он не успевает ничего растерять. Эмоциональность, которая лежит в начале его творческого процесса, доходит до результата, не расплескавшись. Доходит в чистоте, в первозданности, непосредственности, наивности. Таким был его «Цвет граната».

Я не говорю о его неангажированности. Тут дело даже не в этом. Он для всех нас недосягаем. Мы так не можем. Мы служим».

Это была их последняя встреча. Тарковский уезжал в Италию. Он пришёл проститься. Расставаясь, сказал: «Серёжа, ты знаешь, что я небогат. Единственная моя драгоценность — этот перстенёк с изумрудом. И я хочу, чтобы он был у тебя. Ты ведь любишь такие вещи».

У Параджанова навернулись слёзы.

В тот вечер у Катанянов был оператор Александр Антипенко, с которым Сергей Иосифович начинал снимать кинопробы к фильму «Киевские фрески». Он и сделал фото, запечатлев последнюю встречу Тарковского и Параджанова.

А за несколько дней до встречи у Катанянов на квартире, Сергей Иосифович пригласил всех друзей, которые когда-то не побоялись гнева властьдержащих и вступились за него, за его освобождение на самом высоком уровне, в ресторан «Баку» — Ахмадулину, Тарковского, Любимова, Мессерера. Народу было много. Василию Васильевичу как-то по-особому запомнился на той встрече Тарковский. Андрей Арсеньевич скромно сидел с краю, весело улыбался и буквально не сводил глаз с Параджанова. Он смотрел на него с восхищением.

 

Андрей Тарковский

В феврале 1982 года, когда Параджанова вновь арестовали, Тарковский вновь пришёл к Катанянам. Он был взволнован: «Через неделю я буду в Италии. Что можно сделать, к кому обратиться, чтобы помочь Серёже? Просить армянскую общину? Феллини? Ренато Гутузо?»

Он долго смотрел на работы Параджанова, не торопясь уйти из дома. Дома, в котором было их последнее свидание. Василий Васильевич вышел проводить его до троллейбуса. Было темно, сильная метель обжигала лица, Тарковский и Катанян шли к остановке спиной. На чертыханье Катаняна Тарковский заметил: «Серёже сейчас неизмеримо хуже. Не —со —из —ме —ри —мо!» Василий Васильевич запомнил эту фразу Тарковского на всю жизнь.

Уже на Западе Тарковский познакомился и даже подружился с известным искусствоведом и эссеистом Натаном Федоровским. В эмигрантской среде он был ещё известен, как активный устроитель выставок русского авангарда в Берлине. Федоровский записал несколько бесед с Тарковским. Все они относятся к последним годам жизни режиссера. Одна цитата из его дневника, на наш взгляд, довольно точно характеризует отношение Тарковского к советскому кино и, в частности, к Параджанову: «Вообще Андрей о Параджанове рассказывал часто, и я впервые узнал о нем с его слов. Когда в 1982 году Тарковский приехал в Италию, я сказал ему о намерениях «Ханзаферлага» сделать книгу о выдающихся советских кинорежиссерах.

 

— Я могу назвать только Параджанова, — ответил Тарковский. — Он единственный, кто этого заслуживает. Больше писать не о ком. Он делает искусство из всего: накроет стол к ужину — искусство, поставит в стакан засохшую ветку — искусство, сдвинет кадр всего на сантиметр — и вы ахнете… И никто о нем ничего не пишет, а если пишут, то не печатают. Особенно сейчас о нем нужно писать — он опять за решеткой. Он сидит за то, что остается художником. Устроили какую-то дурацкую провокацию, которая может стоить ему жизни. Он же больной, у него диабет. Сегодня нужно писать о нем не книгу, а статьи в газетах, письма правительству, кричать на всех углах. Нужно спасать его!»

Во время той встречи Тарковский рассказал Федоровскому, что обратился за помощью к Бергману, Феллини, Гуэрре, Гуттузо… Он очень надеялся на их помощь.

Второй раз Федоровский встретился с Тарковским в Лондоне. Тарковский ставил в Ковент-Гардене «Бориса Годунова». Из той встречи Натану запомнилось, как Тарковский рассказывал о Параджанове-мистификаторе. Он, к примеру, говорил, что Параджанов умеет мистифицировать и делать сумасшедшие трюки из ничего. Тарковский был убежден, что Параджанов никогда не читал «Бориса Годунова», но, разговаривая с ним на эту тему, вы этого не ощутите. Параджанов вообще считал, что вовсе не все надо читать и не все надо смотреть, он отлично обходился без этого. И — самое поразительное — это ничуть не мешало его творчеству.

«Вы заметили, что на экране у него почти ничего не происходит, а зритель медленно погружается в созерцание красоты?..» — спросил Тарковский искусствоведа.

Незадолго до съемок «Жертвоприношения» (фильм вышел на экраны в 1986 году), встретившись с Тарковским в Берлинской киноакадемии, Натан Федоровский спросил его:

— Вы согласны с тем, что сегодня западная пресса провозгласила в России «золотой век» кино и его представителями названы Параджанов, Иоселиани и вы?

— Ну, я назвал бы еще Сокурова. Что же касается Сергея, то он действительно работает свободно и раскованно, без комплексов и предрассудков. Он делает что хочет, несмотря на две тюрьмы, где он проводит времени больше, чем в кинопавильонах. В СССР не запугать человека невозможно, но его все же не запугали. Он, пожалуй, единственный, кто в своей стране олицетворял афоризм «Хочешь быть свободным — будь им!».

 

 

В своей книге «Запечатленное время», изданной в Германии, Андрей Тарковский, в частности, писал: «В истории кино мало гениальных людей — Брессон, Мидзогути, Довженко, Параджанов, Бунюэль… Ни одного из этих режиссеров нельзя спутать друг с другом. Каждый из них шел своим путем — возможно, что с известными слабостями и странностями, но всегда ради четкой и глубоко личной концепции».

В маленькой, ободранной комнате, в которой жил Параджанов, все было не от мира сего. Она и не могла быть другой. Это была целая вселенная. В это комнатке находилось самое любимое. На стенах — рисунки, сделанные в тюрьме. На подставках — нежнейшие шляпы, созданные в моменты вдохновения и названные все вместе «Памятью о несыгранных ролях Нато». Той самой легендарной Нато Вачнадзе, навсегда оставшейся символом красоты грузинской женщины, которую он обожал. Здесь же, в углу, — манекен в полный рост. Мужчина, похожий на самого Параджанова, держит на руках погибшего юношу. Юноша тот — Тарковский. Перед Андреем Тарковским Параджанов преклонялся в открытую. Ему и посвятил свой последний фильм «Ашик-Кериб»…

 

Николай Блохин — писатель, журналист. Родился в 1952 году на Ставрополье. Окончил отделение журналистики Ростовского-на-Дону государственного университета. Член Союза журналистов России и Союза писателей XXI века. Автор тридцати книг, в том числе: «Изгнание Параджанова», «Михаил Булгаков на Кавказе. Необыкновенные приключения доктора и писателя. 1919-1921», военной повести о родном отце «Бой в Овражном». Лауреат премии имени Бориса Горбатова Союза журналистов Украины (1991), Лауреат премии им. Г. Лопатина Союза журналистов Ставрополья (2014). Награжден медалью «100 лет А. Е. Бочкину». Член редколлегии альманаха «Литературное Ставрополье».

18.01.20191313
  • 2
Комментарии
  1. Анжела Мелконян 07.02.2019 в 22:30
    • 0
    Прекрасный рассказ о двух замечательных людях искусства. Спасибо!
Booking.com
помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 10000.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №4 (12) декабрь 2018




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться