литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

29.06.20221 544
Автор: Дмитрий Петров Категория: Литературная кухня

ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы

Евгений Евтушенко и Василий Аксенов в ЦДЛ, 1964 год. Фото С.И.Васина


Издательство ОГИ готовит к печати новую книгу Дмитрия Петрова «Соло на судьбе с оркестром. Хроника времен Анатолия Гладилина». И, думается, вовремя. Волны слов смывают тексты и имена. Стоит видному писателю год-два не бывать в России, не издавать книг, не выступать с телеэкрана и в Сети, как его забывают. Так вышло с Гладилиным — родоначальником жанра «исповедальной прозы», лидером «шестидесятников», в 70-х — звездой «радиоголосов», а начиная с конца 80-х — частого гостя московских редакций и телестудий.

В 90-х–2000-х годах его новые тексты охотно издавали, старые — выпускали вновь. Немало шума наделали книги «Улица генералов», «Тень всадника» и «Жулики, добро пожаловать в Париж». Но в 2016-м он перестал бывать в России, а в 2018-м погиб. И вскоре почти растворился в потоке новых событий, заглавий и имен. Дмитрий Петров возвращает Гладилина — человека феерической судьбы — в российский культурный контекст.

Мы публикуем журнальную версию главы его книги, повествующую о доме на Поварской — легендарном Центральном доме литераторов и, конечно, знаменитом на всю Москву ресторане ЦДЛ.

 

1.

В советской Москве много удивительного. И каждый дивится чему-то своему.

Скажем, графиня Мария Олсуфьева удивленно замирает перед своим домом на Поварской, когда поэт Андрей Вознесенский приглашает ее в Центральный дом литераторов.

В Дубовом зале они садятся у колонны с искусно вырезанным ангелом. А она всё повторяет: «Это же мой дом…» А потом: «Я бы взглянула на мою детскую. Это — вот за теми дверьми!..»

«Ее лицо, — пишет Вознесенский, — озарилось. Стало похоже на детское личико барельефа. Рука затрепетала. Как, наверное, сердце ее сжалось…»

«Что там сейчас? — На дверях детской спаленки табличка «Партком».

 

Познакомились они без ведома парткома.

Славный издатель-нонконформист Джанджакомо Фельтинелли зимой 1962-го устроил поэту тайный визит из Франции, где тот выступал, в Италию.

В ту пору автор из СССР за границей не был сам себе хозяин. Он следовал по утвержденному маршруту и сообщал о встречах. Но Джанджакомо, узнав о приезде Андрея, решил купить эксклюзивные права на его тексты. К Вознесенскому прибыл посланец в лимузине с просьбой о встрече. «Это походило на сцену из триллера, — вспоминал Андрей Андреевич, — …Меня привезли на какую-то виллу... Я ощутил в Фельтринелли страсть к приключениям, которая мне столь дорога. <…> Я вел себя как прожженный автор, залпом заглатывая виски». Договорились о приобретении прав на публикации в Италии. Фельтринелли предложил солидную сумму, но услышал отказ.

— Сколько же вы хотите? — спросил он изумленно.

— В десять раз больше!

Джанджакомо, распушив знаменитые усы, выбежал вон. Но вскоре вернулся:

— Договорились. Как вам уплатить — чеком или перевести на счет?

Странный вопрос. Он же уже издал «Доктора Живаго» и знал: говорить с советскими людьми о счетах и чеках нет смысла. Андрей о них только читал. И с последней прямотой заявил:

— Нет. Всё сразу. Наличными.

— Хорошо-хорошо, — ответил Джанджакомо, готовый ко многому. — Но нужно ехать в Италию.

Он устроил Вознесенскому визу на вкладыше — чтобы не оставлять в паспорте следа. И вот Вознесенский в Риме бросает таксисту: «В лучший отель». И катит на площадь Испании.

— Едем, — говорит Фельтринелли на очередной тайной встрече. — Познакомлю вас с переводчицей. Вашу первую книгу переведет графиня — знаток русской литературы.

И Мария Олсуфьева геройски справляется со словами «лажа» и «а на фига?» в его стихах. А ее дочка — юная богемщица — водит поэта по молодежным тусовкам.

— У меня есть дом на Поварской, — роняет как-то графиня…

 

2.

В старину здесь был путь из Московского кремля в Новгородский. При Петре I — стояли палаты Борятинских, Волконских, Гагариных, Голицыных, Долгоруковых. В XIX веке жил цвет купечества — Морозовы, Миндовские, Рябушинские, Фирсановы. Живали и звезды литературы — Бунин, Державин, Давыдов, Лермонтов, Огарев. 

В 1905-м за этот стратегически важный путь от Арбатской площади к Пресне люто бьются. В двух шагах от Кремля!

В октябре 1917-го бьют из пушек по Кремлю с Воробьевых гор (не зря их после прозвали Ленинскими). А весной 1918-го с боем берут уж и дома, занятые товарищами — анархистами. В том числе, и на Поварской.

И вот, пишет в «Окаянных днях» Иван Бунин, из них «вывозят и вывозят куда-то мебель, ковры, картины…». И палят в печках мебель. Всюду грязь, каторжные рожи, вонючие тюфяки и сонмы блох.

В дом Олсуфьевых вселяют бедноту. Но она чудом не приводит его в ничтожество, лишь малость разобрав на топку пол и повредив убранство.

А оно роскошно! И в годы, о коих речь, частично сохранилось.

Готика. В парадном зале свет струится сквозь цветные витражи. Стены отделаны панелями, обтянуты тканью. Наборный паркет. Редкой красы деревянная лестница. Над ней — огромный гобелен. Резные колонны — тончайший узор. Стрельчатые порталы, винтовые лесенки и камины, делают интерьер роскошным и пышным, не лишая уюта. 

Все строительные и отделочные работы выполнены по эскизам архитектора Петра Бойцова, коему первый владелец дома князь Борис Святополк-Четвертинский заказал проект. В итоге в 1887 году Поварскую украсил особняк, схожий с замками Европы эпохи Ренессанса, но с явными отголосками барокко.

Увы, князь недолго тешился роскошью — в 1890-м скончался. И дом продали графине Александре Олсуфьевой — жене генерала и сочинителя Алексея Олсуфьева — биографа поэта Марциала.

Здесь начинается литературная история дворца. Новые владельцы знакомы с

людьми искусства, в том числе с поэтом Фетом, посвятившим хозяйке стихи:

В смущенье ум, не свяжешь взглядом, 
И нем язык: 
Вы с гиацинтами, — и рядом 
Больной старик. 

Но безразлично, беззаветно 
Власть Вам дана: 
Где Вы царите так приветно, — 
Всегда весна.[1]

 

Кроме увлечения литературой, граф известен как масон. У него проходят собрания ложи. В гостиной стоит бронзовый юноша-сеятель — герой евангельской притчи, масонский символ трех фаз жизни, трех царств природы, и завета «Правильно думать, правильно говорить, правильно делать»[2]. Так и поступают Олсуфьевы, посвящая время искусствам и благотворительности. До перехода Москвы под власть большевиков.

При ней сменяют другу друга разные учреждения. А в 1932-м по просьбе Горького открывают Клуб литераторов — штаб боевого отряда советской словесности — Союза писателей. И как когда-то матросы с цигарками и винтовками ворвались в Зимний, красные творцы заняли дворец на Поварской.

 

3.

И загудели. В детской расселся партком. А в холле устроили ресторан. По случаю собраний, проработок и похорон столы и стулья убирали, вносили скамьи и устраивали торжество соцреализма или прощание с корифеями.

Порой, как в поэме Есенина — «кто всерьез рыдал, а кто — глаза слюнил». Говорят, на панихиде по Константину Симонову, когда ораторы зачитывали по бумажке холодные слова, ужасаясь казенщине, Мариэтта Шагинян сказала поэту Якову Козловскому: «Пусть меня публично не хоронят. Пусть у гроба будут только родные, а это ведь срам!» Услышав это, ее соседка шепнула: «Ну как же можно, Мариэтта Сергеевна, лишать народ возможности проститься с вами?»

 

Но это будет в 1979-м — в большом зале нового здания, со входом с улицы Герцена — ныне Никитской. А улицу, где стоит дом Олсуфьевых, при советах называют в честь Вацлава Воровского — посланца мирового большевизма. В 1923-м в Лозанне он гибнет от руки эмигранта Мориса Конради. Тот сдает оружие, говоря: «Я сделал доброе дело — русские большевики погубили всю Европу… Это пойдет на пользу миру». Конради оправдают присяжные, пораженные свидетельствами об ужасах русской смуты.

В Москве смерть Воровского — повод для пропагандистской кампании. У здания Наркомата иностранных дел ему ставят памятник, называют его именем улицу, ему посвящают стихи. Кстати, когда-то Воровской, следуя моде, пописывал рецензии и фельетоны под псевдонимами П. Орловский, «Фавн» и «Профан». 

То есть Центральный дом литераторов расположен на улице имени человека, не чуждого литературе.

 

И вот, завершив труды, писатели садятся за столы угощаться тем, что послала им советская власть.

Если в Доме Герцена, по словам Булгакова, кухня козыряла судачками а-натюрель, а здесь в 30-х подавали чудные жульены, то со временем всё изменилось. И вот уже Василий Аксенов в «Ожоге» пишет о коронных цэдээловских блюдах — «мерзейшем столичном салате», «солянке сборной» и «рыбном ассорти» — кучке полуяиц с комочками икры в компании ломтиков красной рыбы и шпрот — мумий в зеленых завитках… Всё «слегка пожухлое, неяркое, не совсем настоящее, невалютное и уж, точно, не кремлевское — лакомое блюдо аристократического плебса «жуй-не-хочу»…

Аристократический плебс! Прямо в точку. Уж кто-кто, а Аксенов его знал. Ведь часы, прожитые здесь знатоками всех тутошних входов и выходов Аксеновым и Гладилиным, пожалуй, сложатся во многие месяцы. Им ли не ведать, что творилось в ЦДЛ? И им ли молчать? Знатоки и старожилы вспоминают:

«Легенда ЦДЛ — Аркадий Семенович Бродский. Как-то заезжий великан-шахтер-прозаик, отгуляв на банкете, с утра пришел поправиться. Да и задремал, положа буйну голову на столик. Его заметил директор Дома и вызвал Бродского.

Тот подошел к гиганту и крикнул яростным дискантом:

— Прошу вас встать и покинуть Дом!

Дальнейшее передает поэт Олег Дмитриев: «Голиаф поднялся, тряся головой и стал, оглядываясь, искать нарушителя своего безмятежного сна. А откуда-то снизу, от его локтя, снова раздалось: «Покиньте наш Дом!»

Писатель посмотрел вниз и увидел Аркадия Семеновича. Удивлению его не было предела. Ничего не понимая, он пророкотал:

— Это ты мне?

— Именно вам!

Проснувшийся спящий заплакал и, протирая глаза кулаками, побрел к выходу».

 

Другую историю о стражах ЦДЛ рассказывает Гладилин:

«По воскресеньям и праздникам клуб был закрыт — персонал имел право на отдых. Но Новый год, Старый новый год, Восьмое марта, Первое мая, Седьмое ноября — праздновали. Столики заказывали заранее, администрация составляла списки. У тех, кого в списках не было, не было и шансов пройти. В комнатах, примыкающих к Дубовому залу, ставили столы; включая и партком. <…>

И вот — какой-то праздник. Мы с Юлианом Семеновым в фойе наблюдаем двери — его и мои гости запаздывают, и мы, значит, на стреме. Они в списках, но мало ли что? Церберы у дверей зевают, но бдят. И тут появляется высокий худой человек с густой кудрявой шевелюрой и о чем-то говорит с охраной. Мы их не слышим. Но они явно недовольны и сомкнули ряды «нерушимой стеной обороной стальной».

Мы с Семеновым переглядываемся. Он говорит:

— По-моему, это Ландау.

— Да, вроде он, — отвечаю я.

Мы решаем помочь, а того уже нет. Бежим на улицу, но его машина резко стартует от тротуара. <…> Думаю, мы с Семеновым провели бы Дау в ЦДЛ, а дирекция нашла бы лишний стул. Другое дело: захотел бы он сам войти…»

 

До 2000 года охрана бдит неукоснительно. Ну, как впустить в храм искусств кого попало с улицы, если внутри столько всего, чего нет снаружи? И пройти туда можно только с членским билетом или с кем-то, кто как Наровчатов об Окуджаве церберу рявкнет: «Со мной!»

 

4.

В буфете самовластно царит Полина Григорьевна. Вообразите: подходит к ней знаменитость. Может, поэт Ваншенкин, а, может, Смеляков. И просит кило апельсинов. Или бананов. Пойдите, поищите, где вам в Москве так просто их взвесят. Рано или поздно, может, найдете. А тут — раз, и готово.

Но весы у Полины под стойкой. И оказавшаяся рядом официантка Шурочка, покупателю подмигивает: мол — недовес. Ладно — машет рукой Константин Яковлевич или Ярослав Васильевич. Не важно. Важно, что постоянным клиентам, если у них нет денег, она наливает в кредит, записывая: столько-то граммов. «Граммзапись» — называет это Михаил Светлов. А уж он-то знает, что говорит. Не раз оставлял он седло, сползая на землю в этом раю. И бывал утираем и отправляем домой в виде лучшем из доступных.

И не он один. Потому-то писатели относились к официанткам ЦДЛ с почтением. Они — не обслуга! Как можно? «Они были нашей семьей, — напишет, вспоминая былое, Вознесенский, — служительницы ЦДЛ были жрицами не только жратвы, но и литературы».

Кому еще скажешь о пьяном друге, как герой «Ожога» — подавальщице Лине: «Принеси Вадиму стакан коньяку. А после смены к себе вези, понятно? А утром мне позвони!» И кто со всегдашней пионерской готовностью, а то и с комсомольским задором, ответит: — Лады!

И ты поймешь: вот в чем сила этого творческого острова, затерянного в мути советской повседневности — в «необъятной Линкиной заднице, при виде которой на душе каждого «деятеля культуры» становится спокойнее: бушуй, мол, русская душа, тыл обеспечен!»

Официантки Центрального дома литераторов, 1969 г. 

5.

Так корифеи и молодежь общались в кабаках и буфетах своих клубов: артисты — в Доме актера на углу Горького и Пушкинской, киношники — в Доме кино на углу 2-й Брестской и Васильевской, и Доме киноактера напротив ЦДЛ. Композиторы, журналисты, архитекторы и художники — в своих домах с ресторанами, и все вместе — в ЦДРИ на Пушечной — за «Детским миром». Всё они — окрестности Дома литераторов.

Часто компании перетекали из клуба в клуб. И всюду, но, большей частью в ЦДЛ, встречали людей из иной организации. Может, потому, что в их доме культуры на Большой Лубянке не было ресторана с подачей напитков?

Гладилин вспоминает: «В мемуарах сталинского палача Павла Судоплатова я прочел, что отставные высокопоставленные гэбешники любили обедать и ужинать в ЦДЛ, хотя официально это было запрещено. Впрочем, Судоплатов, как старый темнила, не уточняет, как его пропускали. Думаю, не обошлось без Виктора Николаевича Ильина...»

Виктор Ильин — фигура важная. В прошлом комиссар госбезопасности. Проводит под следствием девять лет. Приговор: 8 лет и 10 месяцев — срок, фактически проведенный в предварительном заключении. Воля. Союз писателей и пост секретаря по оргвопросам его Московского отделения до самой пенсии в 1977-м. 

Всё это коллеги узнают после его смерти. А до того лишь передают друг другу слухи о его странной судьбе. Гибнет он, как жил — 11 сентября 1990 года на пешеходном переходе его насмерть сбивает машина и исчезает. Хоронят на Ваганьковском.

Надо признать: важные вопросы без Виктора Николаича не решали. Но чтобы войти в ЦЛД ветерану тайной войны Судоплатову — организатору убийства Троцкого — его помощь была не обязательна.

Но вернемся к рассказу Гладилина.

«Ресторан делился на два зала — Пестрый и Дубовый. Пестрый походил на европейское кафе, где можно пить что угодно, есть пирожки и бутерброды, а съев — уйти. Иногда, утрясая свои дела, я мог часами там сидеть, попивая кофе и покуривая. Курили, впрочем, все. <…>

Я с доброй компанией любил ужинать в Дубовом. А так пробегал его с дикой скоростью, чтоб меня никто не затянул за столик.

Но один человек успевал. Большой, симпатичный, он обычно восседал один на один с обильной едой и выпивкой, и был искренне ко мне расположен, читал и любил мои книги… Но увы, беседы сопровождал вечный рефрен: «Толь, ну давай, выпей рюмочку». Тогда я видел: надо соглашаться или уходить. Ибо категорически не желал смешивать водку с серьезными беседами. Так что под удобным предлогом валил.

Я знал: он пишет фантастику. А я ее если и читал, то только зарубежную: Лема и Бредбери — очень ценю его «451 градус по Фаренгейту». А советских не жаловал. Дескать, что они могут придумать? Но много позже, читая его книги, удивленно повторял: ого!…

Как-то мы толковали со студентом. Он меня узнал, заговорил о литературе.

— А что вы, молодежь, теперь читаете? — спросил я.

— В основном научную фантастику.

— И кто у вас самый популярный писатель?

— Братья Стругацкие.

— Не Аксенов? — изумился я.

Он пожал плечами: Ну, и Аксенов... Но на первом месте Стругацкие.

— Я никогда не видел Бориса Стругацкого, — сказал я. — Он ленинградец. А вот с Аркадием Натановичем мы довольно часто сидим в ЦДЛ...

— Вы знакомы с Аркадием Натановичем? — восторженно воскликнул собеседник…

Потом я прочел все книги Стругацких. Но уже в эмиграции».

А.Гладилин и Б.Окуджава на вечере в ЦДЛ 

6.

Но, конечно, ЦДЛ — это не только место дружеских обедов и веселых безобразий.

Это сюда c белым, безжизненным лицом в начале марта 1963 года пришел Василий Аксенов после скандала, устроенного Хрущевым в Кремле ему и Вознесенскому. А Гладилин взял его под руку. Отвел к буфету. Заказал полный фужер коньяку. И медленно влил его в друга. Тот чуть ожил и прошептал: «Толька, полный разгром. Теперь всё закроют. Всех передушат…» И поведал, как оголтелый глава правительства орал Андрею:

— Господин Вознесенский, вон из нашей страны, вон!

— Позор! Вон из страны! — вторил ему обезумевший зал.

— Товарищи, — разогревал истерику Никита, — идет борьба, борьба историческая, здесь либерализму нет места, господин Вознесенский!.. Мы не те, кто были в клубе Петефи[3]… Завтра получите паспорт, уезжайте к чертовой бабушке, туда, к своим. <…> В тюрьму мы вас сажать не будем, но если вам нравится Запад — граница открыта».

В зале креп буйный хор: «Долой! Позор! В Кремль — без белой рубашки, без галстука?! Битник!» Мало кто знал, что значит «битник», но — какая разница? Всё равно заведенные вожаком творцы соцреализма истошно вопили: «Битник! Позор!»

«Битники»[4], «члены клуба Петефи» и их образ жизни в ту пору страшат охранителей. Зря что ли про галстук кричит глава КГБ Александр Шелепин.

А вождь, указывая на поэта, объявляет: «Для таких будут жестокие морозы».

И морозы настали.

 

Здесь — в ЦДЛ — Аксенов и Георгий Владимов решили составить письмо в защиту подсудимых писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, и отправились в редакцию «Юности», где написали его вместе с Гладилиным. Четвертым его подписал Евтушенко. Гладилин просил друзей не давать письмо Вознесенскому, выдвинутому на Ленинскую премию — подпись могла ему помешать. «Андрей, узнав про это, жутко обиделся и подписал. Как и Рождественский», — рассказывал Гладилин в интервью газете «Сегодня».

Речь идет не о широко известном «Письме 62-х», c просьбой отпустить осужденных писателей на поруки, подписанном видными литераторами после вынесения приговора и изданном в «Литгазете» 19 декабря 1966 года, а о куда менее известном «Письме 20-ти»[5], составленном, подписанном и отправленном еще во время процесса.

 

Нынче знают и помнят о нем не слишком многие. Да и свидетельства составителей не во всем совпадают. Однако — позволяют утверждать, что письмо такое было. Василий Аксенов в публикации в «НГ Ex Libris», посвященной 80-летию Андрея Синявского, сообщает: «Я пришел в ЦДЛ, где ждали друзья, и мы немедленно пошли с Владимовым и Гладилиным писать возмущенное письмо — почему-то в «Леттр Франсез», главным редактором которого был Луи Арагон, с призывом протестовать против этого судилища».

 

«Ко мне подошел Василий Аксенов в клубе литераторов, — вспоминает Владимов в журнале «Знамя», — и спросил: «Как тебе все это нравится?» Тогда шел как раз суд. Я сказал, что мне это не очень нравится. Он сказал: «Надо выступить. Как ты думаешь?» Я сказал: «Конечно, надо выступить». Причем оба поняли «надо выступить» — конечно же, в защиту! И мы тут же с ходу пошли в редакцию «Юности», где никого не было, кроме Гладилина. И мы втроем быстренько… составили письмо, в котором просили вообще не судить Синявского и Даниэля, так как они — писатели. Нельзя судить писателя за слово — такова была наша просьба к Косыгину, Подгорному и Брежневу. Мы изготовили три экземпляра и послали по адресам, не догадавшись оставить себе один экземпляр для прессы. Подписали двадцать человек: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Василь Быков, Окуджава, Белла Ахмадулина, Гладилин, мы с Аксеновым, Муля Дмитриев[6] и другие».

В книге «На виртуальном ветру» Андрей Вознесенский пишет: «Первым письмом в защиту Синявского и Даниэля, а может быть, и первой ласточкой подобных документов было «Письмо 18-ти», подписанное В. Аксеновым, А. Гладилиным, Г. Владимовым, В. Войновичем и другими. Стояла под письмом и моя подпись».

Сам же Гладилин в интервью Виталию Дымарскому для «Российской газеты» говорит: «Его составили мы втроем — Аксенов, Владимов и я, подписали все наши ребята».

 

Как видим, ЦДЛ — это не только клуб для общения и развлечений, где девушку с глазами дикой серны полюбил суровый капитан и из-за пары растрепанных кос, что пленили своей красотой, с оборванцем подрался матрос, подстрекаемый шумной толпой… Где, пока нет скандалов и драк, скрипка без слов играет танго цветов. А гости, найдя свободный столик, мирно заказывают порционные блюда, но для начала просят сто граммов с «прицепом». И все прекрасно знают, какие там ликеры, какие коньяки.

О, нет. Это еще и обитель вольномыслия. Что для многих куда более ценно.

 

[1] Фет А. А. «Графине Александре Андреевне Олсуфьевой при получении от нее гиацинтов» (1887). 

[2] Любопытно, что в 1995 г. именно в этом здании была зарегистрирована Великая масонская ложа России.

[3] Клуб Петефи — дискуссионная площадка венгерских интеллектуалов и деятелей искусств, где накануне народного восстания 1956 года они обсуждали культурную и политическую ситуацию, читали свои тексты. В СССР клуб Петефи называли «мозговым трестом контрреволюции».

[4] Битник — участник американского культурного движения 1950-60 годов ХХ века, особая черта которого — пренебрежение формальными нормами, в т.ч. и дресс-кодами. Среди знаменитых битников — писатель Джек Керуак, поэт Ален Гинзберг, поэт и издатель Лоуренс Ферлингетти.

[5] По другой версии — «Письме 18-ти».

[6] Дмитриев С. А. — литературный критик, в 60-х годах заведующий отделом критики в журнале «Знамя».

Фотографии взяты из интернета

Страница Дмитрия Петрова в «Этажах»

Дмитрий Петров – писатель, журналист. Автор книг «Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие», «Аксенов», «Джон Кеннеди. Рыжий принц Америки» – первой на русском языке беллетризованной биографии президента США, «Афганские звезды» – книги, основанной на интервью с ветеранами трагической авантюры 80-х годов и ряда других.

В 1980-90 годах работал учителем английского языка, сотрудником «Учительской газеты» и Фонда социальных изобретений «Комсомольской правды», изучал практики гражданского общества в Институте политических исследований Университета Джонс Хопкинс (Балтимор США). В России работал заместителем главного редактора портала СМИ.ру и главным редактором портала Port.ru. В 2002-2008 возглавлял журнал «Со-Общение». Автор 4 из 12 томов книжной серии «История глазами «Крокодила». ХХ век»

В 2018 году – стипендиат-исследователь в Институте международных исследований Карлова университета в Праге. Лауреат премии «RuPoR» (2012, 2014); национальной премии в области развития общественных связей «Серебряный лучник» (Москва, 2004); премии Silver Archer USA (Вашингтон, 2014).

29.06.20221 544
  • 3
Комментарии
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Влад Васюхин Муза
Алёна Рычкова-Закаблуковская Вопреки беде
Этажи «Этажи» в магазине «Даль»
Елена Кушнерова Главное — это возможность самого себя удивлять
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться