Огурец

Были намедни на бардовской стрелке в Кумарово. Съехались туда московские и питерские бригады бардов и бардиц, чтобы пободаться авторскими песнями. Поселили всех в гостинице, где обычно всякие писатели и читатели тусят. Но поскольку в этот раз там тусили барды, в гостинице включили специальный режим «бард»: отключили отопление и душ, а электричество стали подавать с перебоями, чтобы барды чувствовали себя как в лесу — то есть как дома.

Спали мы одетыми, в обнимку и под тремя одеялами, потуже завязав шнурки на кроссовках, чтобы ночью их не стащили лешие, и натянув шапки на уши. Странное бардовское меню в столовой по вкусу напоминало еду из школьной столовки 90-х, а по виду — пищу мёртвых из филологических изысканий Проппа. После таких ужинов нам снились страшные сны про конец света.

Вообще, я в еде непривередлив, но к разного рода экзотике отношусь с подозрением, поэтому, когда в компоте мне попался сваренный вкрутую солёный бардовский огурец, я съел его не сразу. Сначала я его долго рассматривал. Огурец как огурец: небольшой, плотный, с пупырышками. Правда, зелёного цвета он лишился и стал коричневым, как компот. Да и солёным его назвать можно было с большой натяжкой, зато на вкус он напоминал чернослив.

Съев компотный огурец, я стал прохаживаться по залу столовой и заглядывать в стеклянные кружки к бардам. Барды начали на меня коситься и странно поглядывать в мою сторону, кто-то даже предложил мне свой компот, но огурца там не было, и я, поблагодарив, отказался. Другой бард предложил дать мне по шее, решив, что я хочу плюнуть ему в кружку. Я отказался и от этого предложения. Огурца, к моему прискорбию, не оказалось больше ни у кого. Все барды были без огурца. То есть мне попался единственный в мире компотный солёный огурец, и я его неосмотрительно съел. Мне слегка взгрустнулось и захотелось написать про это песню.

Следующей ночью мне приснился не конец света, а бородатый мужик с гитарой, который сидел в тени раскидистой сливы и срывал с веток огурцы познания. Не знаю, как бы истолковали этот сон Фрейд с Юнгом, но бард во сне так аппетитно хрустел плодами, что я даже проснулся от голода, спустился с третьего этажа в холл, нашёл на столе чью-то булочку — одну из тех, коими вчера закусывали во время гитары и стакана по кругу. За булочку всё же пришлось побороться с невесть откуда взявшимся конкурентом, который возымел на неё свои виды. Победив кошку, я-таки добрался до предмета моих исканий. Булочка огурцом и не пахла, была чёрствой и холодной, но тем не менее я её мигом приговорил. Кошка обиженно мяукнула. Но я пригрозил, что сейчас спою ей «Солнышко лесное», и кошка стремглав умчалась в темноту коридора. Электричество в очередной раз пропало, и я побрёл обратно, подсвечивая путь телефоном в страхе перепутать номер и обнять под тремя одеялами не родную бардовскую жену, а чужого колючего, бородатого мужика с гитарой.

Сектанты

На бардовском фесте в Кумарово было весело и душевно. Барды разместились в нескольких жилых корпусах при Доме творчества. В самом новом корпусе на первом этаже находилась столовая, а на втором — актовый зал, где проходили основные мероприятия и велась съёмка. Музыка звучала с утра до вечера, гитары звенели в ушах и в усилителях. Действо сие длилось несколько дней с перерывами на сон, трапезы и ночные возлияния. Новые знакомства, старые друзья, атмосфера праздника. Собрались люди одной волны, чтобы сообща волноваться об одном и том же и сообщать друг другу о своём волнении посредством ноток и лужёных глоток. Пир духа во всей красе.

И всё бы ничего, живи да радуйся, но заехали на третий день фестиваля на писательскую базу какие-то корпоративные сектанты. Вытекаем мы утром из старого корпуса вялым, нерасторопным бардовским ручьём, уставшие от песен и аккомпанемента, чтобы пойти в столовую, дабы насытить телеса свои — не молодые, но ещё много чего могущие. Когда глядим, а на спортивной площадке собралась неведомая молодёжь от двадцати до сорока с лишним. Все в спортивных костюмах, борзые и бодрые. Один уважаемый бард, лауреат Грушинского фестиваля 1968 года, удивился: что это, говорит, за олимпийцы к нам в Кумарово заявились? Спортсменов он имел в виду или богов, я так и не понял.

Но тут «олимпийцы» стали в кружок, а один появился в центре круга, на голове шапка-петушок (я такую в детстве носил), а в руках балалайка. И давай он на балалайке наяривать на манер частушек скоморошьих:

«Мы не курим и не пьём —
Правильная нация.
Конкурентов <обманет>
Наша корпорация».

Последние две строчки катрена молодые люди пели хором, после чего они разбились на пары и принялись отплясывать вокруг балалаечника, выкрикивая следом за ним что-то вроде: «Бабосса харе-харе!» или «Бабосса хали-гали!» Двигались они слаженно и пели дружно, попадая в ноты. Видно было, что тренируются они таким образом регулярно. Наблюдать за ними было забавно, но наш нехитрый бардовский завтрак уже остывал в благословенной столовой, и мы пошли трапезничать.

После завтрака началась основная программа фестиваля. Барды набились в зрительный зал, слушали, хлопали в ладоши, топали ногами, звенели гитарами. Зал был небольшой, и скоро там стало душно. Некоторые выходили в коридор или на улицу покурить. Дамская и мужская комнаты находились на первом этаже возле столовой. Спускаясь по лестнице в вышеуказанном направлении, я заметил в вестибюле двух молодых спортивно-корпоративных барышень. Они только что вышли из дамской комнаты и, заслышав сверху звук гитар, хотели подняться к нам на Олимп и послушать. Но тут невесть откуда возник юноша в спортивном костюме и зашикал на них:

— Вы что, хотите, чтобы отец старший менеджер снял баллы с нашего звена? Кого вы собрались слушать? Это же конкуренты! Чужая враждебная корпорация! Они не разделяют наших ценностей, не веруют в Великого Бабоссу, покупают только самое необходимое и довольствуются малым. Они хуже еретиков, уроды, у которых атрофировалась нормальная человеческая потребность купить себе все вещи данного нам в ощущениях мира. Они живут бессмысленно, как амёбы, бесцельно извлекая бесплатные звуки. А ну-ка, быстро повторили символ веры.

И девушки, потупив глаза, в один голос произнесли: «Нет босса, кроме Бабосса, и маркетант его мутант».

— То-то же, — улыбнулся парень, — пойдёмте скорее из этого дома порока, да конфискуют его кредиторы.

Меня слегка ошарашила подслушанная беседа. Подумал, может, игра у них такая, квест или что-то вроде.

Спустя несколько часов мы с друзьями решили прогуляться по посёлку. Выходя с территории Дома творчества, мы снова заметили корпоративных сектантов. На сей раз они обступили кружком высоченную сосну и смотрели вверх. К сосне в качестве лесенки были прибиты перекладины, а метрах в 12 от земли на дереве был сколочен деревянный полок, на котором стоял спортивный костюмированный корпорант. Он явно чего-то боялся и не хотел делать того, чего от него требовал мужик с балалайкой. И тут толпа начала скандировать: «Мы команда! Мы команда! Бабосса любит тебя, брат Захария! Мы команда!»

Наконец корпорант на сосне не выдержал и с криком сиганул в клумбу. Мы услышали только вопль манда-а-а и глухой удар о землю. А потом увидели безжизненно торчащие из клумбы ноги. Тут же все корпоранты подняли вверх руки, затрясли кистями, закачали из стороны в сторону головами и весело закричали «Ура!» Балалаечник взял аккорд — и тело на земле зашевелилось, взял второй — и парень приподнялся, изгибаясь, будто гуттаперчевый. Потом началась частушка, которую запели хором, — и прыгун пошёл плясать вприсядку, криво и страшно улыбаясь и повторяя, при этом неестественно растягивая последний звук: «Мне хорошо-о-о, мне хорошо-о-о».

Когда на сосну полез следующий корпорант, мы отвернулись, ибо негоже доброму человеку на такое смотреть, послали этих бедолаг вместе с их корпорацией к лешему, а сами пошли к Ахматову гонять чай из ахматовского самовара.

Александр Курапцев родился в 1981 году в Донбассе. С 2014 года живёт в Санкт-Петербурге. Дипломант и победитель нескольких литературных и бардовских фестивалей. Член Межрегионального Союза писателей (Донецкое отделение). Участник литературного объединения «Пиитер» (Санкт-Петербург). Автор поэтического сборника «Лоскуты».