литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Дарья Кривошеина

Мы играли в жизнь

28.10.2018 рассказ
19.03.201817993
Автор: Ирина Терра Категория: Литературная кухня

Александр Кушнер: «Я всю жизнь хотел быть как все»

А.С. Кушнер у себя в кабинете, 2018, фото Ирины Терры

Готовясь к интервью с поэтом Александром Семеновичем Кушнером, я искала в интернете какую-нибудь информацию о его жизни — автобиографию, мемуары и воспоминания самого поэта, но так ничего и не нашла, кроме короткой биографической справки в Википедии и пары интервью, в которых он в основном размышляет о поэзии и литературе. Поэтому, когда я пришла в гости к Александру Семеновичу и его жене Елене Всеволодовне Невзглядовой (в квартиру в Калужском переулке), мне прежде всего хотелось поговорить о нем самом. В итоге получилось интервью, в котором поэт рассказывает о своем детстве в эвакуации, юности, проведенной на Большом проспекте Петроградской стороны — «улице, похожей на хорошую стихотворную строку: прямую, выверенную, обдуманную», учебе в школе и работе, любви, друзьях, встречах с Ахматовой и Бродским, и конечно же о стихах, ставших лирическим дневником поэта.

 

Александр Семенович, вы пишете мемуары?

Нет, мемуары я не пишу. У меня даже были такие стихи — «Кто стар, пусть пишет мемуары. Мы не унизимся до них…». Хороших мемуаристов мало. Старый герцог Сен Симон? Да, конечно. Или наш Александр Константинович Гладков? Безусловно. Но слишком часто мемуарист, рассказывая о ком-то, завышает свою роль или навязывает тому, о ком идет речь, свои мысли и свое мнение:

И, Божий Суд себе присвоив,
Размазав слёзы по лицу,
Мерзавцев лепят и героев
По собственному образцу.

Да и можно ли вспомнить какой-нибудь разговор через 20-30-40 лет? Передать прямую речь? Другое дело — записки. «Записные книжки» Вяземского или Лидии Гинзбург.

Кроме того, скажу самое главное о себе — я пишу стихи. Что такое стихи? Фактически, это лирический дневник. И в нем человек говорит обо всем, что с ним случается в жизни, о том, что для него важно. Правда? Я не могу себе представить Блока, пишущего мемуары, Мандельштама, пишущего мемуары, да и Пушкина, пишущего мемуары, тоже не представляю. Если ты пишешь стихи, то мемуары тебе не нужны.

 

Тогда, если вы не против, давайте поговорим о вашей жизни и начнем с самого начала. Вы родились в Ленинграде. А где именно? В каком районе?

Я родился на Петроградской стороне, по-видимому, в больнице Эрисмана. Все детство и юность, то есть больше тридцати лет, провел на Большом проспекте Петроградской стороны. Это одна из лучших улиц в городе. Хотя, нет, таких немало! Но я люблю этот северный модерн. Большой проспект — это улица, похожая на хорошую стихотворную строку — прямая, выверенная, обдуманная.

И что удивительно: моя жена Елена Невзглядова, с которой я познакомился уже будучи совершенно взрослым человеком (во второй половине жизни), родилась тоже на Большом проспекте. И, наверное, мы, мальчик и девочка, хоть я и старше, не раз проходили мимо друг друга, не догадываясь о том, какая нам предстоит замечательная встреча. Многие мои друзья юности почему-то связаны с Петроградской стороной, например, Андрей Битов, который жил на Аптекарском острове. И мы с ним в юности, поскольку были большими друзьями, часто встречались у Ботанического сада и гуляли вдоль этого сада и вдоль реки Карповки. Когда я сейчас изредка попадаю туда, то как будто приезжаю на малую родину. И возникает какое-то щемящее чувство — вспоминаю всю свою жизнь, всю свою молодость. И это очень сильные чувства.

 

Александр Кушнер на канале Грибоедова, 1965г, фото Лидии Гинзбург

Когда началась война, вам было пять лет. Ваша семья уехала в эвакуацию?

Отец никуда не уехал. Он воевал на Ленинградском фронте. А мы с мамой уехали в эвакуацию к родственникам в город Сызрань (на Волге) — маленький полудеревянный городок. Это было счастье, что нас там приютили. И в то же время, я помню, было страшновато. Нет, «страшновато» — не то слово. Страшно! Сталинград был недалеко, и там шли бои. А я забирался на диван и втыкал иголочки в карту, висевшую на стене, флажки такие красненькие, чтобы отмечать линию фронта.

Вообще, ничего страшнее, наверное, этого времени в жизни не было. Потому что дети, на долю которых приходится такое страшное событие как война, взрослеют рано. Они понимают, что на свете существует смерть. И я помню эту Сызрань, и эти грузовики с красными гробами и деревянными обелисками со звездочкой — так из госпиталя везли на кладбище и хоронили погибших солдат.

Ну, и постоянная тревога за отца… Я помню в детском саду мальчика и девочку, таких рыженьких, очень симпатичных, которые однажды пришли заплаканные. «Что случилось?» — «Отец погиб». Мне было шесть лет, я все понимал и принимал близко к сердцу.

 

Голодали?

Нет, я не имею права жаловаться. Особенно если подумать о том, сколько детей погибло в блокадном Ленинграде. А мы жили в Сызрани у старшей сестры моего отца и ее мужа, а на окраине города у них был небольшой огород, поэтому ели тыкву, картошку… И какие-то продукты были. Ну, и карточки.

Я ходил в детский сад, и в этот же детский садик ходила моя двоюродная сестра Фаина. Она была на год младше меня. Мы приходили домой, и взрослые спрашивали: «Чем вас там кормили, в детском саду?» Мы отвечали: «Чай не сладкий, хлеб ни с чем». Что такое «белый хлеб» я просто забыл. Как-то мама принесла булочку, и я был совершенно этим потрясен.

А в блокадном Ленинграде осталась другая папина сестра, она работала врачом в детском доме и голодала, конечно. Тетя была человеком очень сильным, разумным и правильно рассчитывала этот крохотный кусочек хлеба. Как-то делила его на части, не съедала весь сразу. Она же рассказывала мне потом, как однажды нашла большую бутылку рыбьего жира под буфетом. И это было несказанное счастье! А бутылку эту под буфет я закатил еще до войны, спрятал от взрослых, которые меня поили рыбьем жиром, а я его терпеть не мог. А еще у меня была любимая игрушка — большая, как полено, деревянная, раскрашенная подводная лодка. И она ее не сожгла, не пустила на растопку. Представляете?

 

Помните ваше возвращение в Ленинград?

Летом 44-го мы вернулись из эвакуации. Отец получил отпуск и приехал, чтобы нас забрать. Я помню Ленинград с разбомбленными домами, с огородами в садах, с темными лестницами. Но все-таки город уже приходил в себя. А первого сентября я пошел в школу.

 

Какое оно было — послевоенное школьное детство?

Видите ли, школа — это в каком-то смысле слепок с общей жизни. О государстве можно судить по тому, как устроена школа, как устроена больница, как устроена тюрьма. Шли сталинские годы, и в школе была казарменная обстановка. Да и школа была мужская, никаких девочек. Были у нас и переростки, которые не смогли из-за войны пойти вовремя в школу, и они пошли в первый класс в девять-десять лет, а то и позже. И беспризорных детей, а поэтому и хулиганья тоже хватало. Висела у нас в классе доска с гвоздиками, на которые вешали полотенца. Так одного мальчика так швырнули на эту доску, что… ужас, страшно вспомнить! Гвоздь ему впился в голову, так и повели его в медицинский кабинет, придерживая эту доску.

 

Вот если бы были девочки в классе, то и мальчики вели бы себя тише.

Если бы были девочки, нравы были бы мягче, безусловно. Но девочки потом появились из соседней школы. И стали устраивать совместные вечера — школьные балы, танцы. Но это всё, как я сейчас вспоминаю, было как-то нехорошо…

 

Почему?

Потому что это были не дружеские отношения, а вот именно такие… как бы взрослые, солидные. Понимаете? Пришли девочки! Ах-ах! Надо ухаживать за ними. Вот к этому всё сводилось, к ухаживанию.

 

А потом, может быть, это перерастало в дружбу?

Нет, и дружба, и любовь пришли позже, уже в институтские, университетские годы.

 

Вы хорошо учились?

Да, я закончил школу с золотой медалью. И много было способных мальчиков. Мои друзья — Слава Коган, Марик Литвак, Юра Осипов и другие — были такими чудесными подростками. Нас интересовало всё — и то, что делается в мире, и то, что делается в стране. И книги, книги! Мы ведь читали! Мы любили чтение. Представить себе мальчика, не читавшего «Войну и мир», было просто невозможно. Или Гоголя, или Чехова. Мы любили поэзию. Было о чем поговорить после уроков, когда мы возвращались домой по Большому проспекту или по Пушкарской, параллельной улице.

Уроки литературы в старших классах преподавала Зинаида Яковлевна Рез, прекрасная учительница, любившая литературу и дававшая не только то, что в программе значится, но и многое сверх того. А видя, как я люблю стихи, она обращала на меня особое внимание.

 

Вы сразу поняли, что хотите поступать на филологический?

Я писал стихи с восьми лет. Страстно любил литературу, на школьных вечерах читал стихи. Литература не была для меня уроком, а была удовольствием, радостью. Всегда думал — вот на литературе сейчас я и отдохну! Это тебе не математика! И вопроса даже не было о том, куда идти — конечно на филфак. Но с золотой медалью на филфак ЛГУ меня не приняли. Не прошел собеседование. А как же — пятый пункт…

Хотя я-то был подготовлен очень хорошо. Литературу знал и любил, ходил в литературное объединение, у меня даже была какая-то бумажка от Союза писателей, что я не просто так люблю литературу, а пишу стихи. Но и это не помогло. К счастью, я успел вовремя перевести документы в педагогический институт имени Покровского, который потом объединили с пединститутом имени Герцена.

Кстати, будущего поэта и филолога Льва Лосева (Лифшица), несмотря на еврейскую фамилию, приняли, потому что у него отец был известным литератором. Ну, а меня — нет. Но все, что ни делается, все к лучшему, и мне повезло. Потому что в институте Покровского были лучшие преподаватели, которых так же как и студентов, не взяли в ЛГУ. Наум Яковлевич Берковский, совершенно замечательный человек, филолог, великий лектор! Так знать немецкую литературу, как он, это и представить невозможно! Аркадий Семенович Долинин, известный знаток Достоевского, читал курс русской литературы. Дмитрий Евгеньевич Максимов — исследователь поэзии Блока и Брюсова, и всего серебряного века — вел литературный кружок.

 

Когда вы начали печататься, у вас не было желания сменить фамилию на творческий псевдоним, как это сделали многие писатели?

Мне Борис Слуцкий предлагал. Говорил: «Саша, вам надо сменить фамилию». А я ему отвечал: «Борис Абрамович, вы-то ведь не меняете…»

Нет, не стал менять. Нормальная фамилия. Я должен сказать здесь, уж заодно, что от антисемитизма я в своей жизни не страдал. При поступлении на филфак — да, была такая неприятность. А вообще среди моих друзей не имело никакого значения «кто ты» — русский, еврей или татарин. Понимаете? Это не играло никакой роли. Я знал: Горбовский — русский, Битов — русский, Валерий Попов — русский, Городницкий — еврей, Бродский — еврей. Ну и что? Мы дружили поверх барьеров. Только там, где-то в официальных кругах, там можно было столкнуться с государственным антисемитизмом. Но ничего, мне это жизнь не испортило.

 

Александр Кушнер, 1975 год

Потом вы десять лет работали в школе преподавателем?

Когда я закончил институт, меня хотели оставить в аспирантуре. Но опять-таки, не получилось. Тоже по пятому пункту. Но не важно. И я получил назначение в Бокситогорск Ленинградской области, преподавать в школе литературу и русский язык. Приехал в Бокситогорск, но неожиданно оказалось, что учительница, которая там работала и ушла в декретный отпуск, а роды оказались неудачными, вернулась в школу, и мне подписали бумагу, что я свободен. Ну а дальше я вернулся в город, к удивлению и радости моих родителей, и здесь по знакомству меня приняли на работу в школу рабочей молодежи, где я и проработал десять лет.

Мое глубокое убеждение — литератору нужно непременно иметь вторую профессию. Это позволяет не зависеть от литературного заработка. Рассчитывать на то, что поэт может жить припеваючи на свои гонорары, и тогда было нельзя, а сегодня и подавно. А вскоре я женился, родился сын, надо было на что-то жить.

Ну, а кроме того, ты встаешь рано утром, ты едешь в трамвае на Выборгскую сторону, работаешь в школе, знаешь, что такое коллектив, что такое класс из сорока человек. Ты живешь нормальной жизнью, как все живут. У Пастернака есть такая замечательная строчка — «Всю жизнь я быть хотел как все». И вот я тоже всю жизнь хотел быть как все. И мне кажется, это верная установка. Работа приучает к дисциплине, учит ладить с людьми, учитывать чужой характер и интересы, а для пишущего человека всё это важно. А порхать, как пташка, как птичка… не знаю. Можно, конечно. И бывали прекрасные поэты, которые так и жили.

 

Когда вас приняли в Союз писателей, как изменилась ваша жизнь?

А никак. Потому что я работал в школе еще пять лет, будучи членом Союза писателей. И ничего. А ушел из школы только потому, что проштрафился — мой класс не сделал стенд к юбилейному Ленинскому году. А так бы и дальше работал. Пришла комиссия, я уже не помню, из районо или гороно, и устроила директору выволочку. А он был очень милый человек, Алексей Харитонович. И я чувствовал себя страшно неловко и понимал, что я его подвел. Может быть, еще комиссия что-то обо мне знала, что я недостаточно лоялен… И мне пришлось уйти из школы. Но к этому времени я уже выпустил три книги стихов и мог жить на гонорары.

 

Хорошие были гонорары за книги стихов?

Да. Надо отдать должное этой прошлой жизни, что касается гонораров, то они были очень-очень приличными. И тиражи были совсем другие. Моя первая книжка, она так и называлась «Первое впечатление», вышла тиражом 10 000 экземпляров. Сейчас у меня нет таких тиражей.

 

Сейчас ни у кого нет таких тиражей.

Сейчас в лучшем случае тираж 3000. И я понимаю, что никто не виноват. Так устроена жизнь. В такую сторону она пошла — в сторону интернета. Скоро вообще печатных журналов не будет, а будет один экземпляр журнала, и читать его все будут в интернете. Такая перспектива. И то же самое будет с книгами, по-видимому. Увы… Хотя я своей жизни без книги не представляю, и читать с экрана компьютера не люблю, просто не могу. Мне нужна именно книга, странички книжные, и карандаш под рукой — провести волнистую черту или птичку поставить. А как же без этого? Это и есть чтение. И глаза не устают.

Я ничуть не жалею о советской жизни, не хотел бы туда вернуться ни в коем случае. У меня было много неприятностей… Но что говорить обо мне. Не обо мне надо говорить, а о таких людях как Ахматова или Зощенко, Пастернак или Мандельштам, как Шаламов и прочие. Многих сгноили в лагере, некоторые возвращались. И я был знаком с такими людьми: писатели Камил Икрамов, Александр Гладков, Илья Серман, Руфь Зернова, они рассказывали о своих мытарствах, о том, что им пришлось пережить. Так что добром помянуть советскую жизнь не могу, но тем не менее, делаю такое примечание: кое-что, безусловно, в ней было устроено хорошо, разумно: мы читали, мы любили поэзию и прозу. Я не знаю, почему, может быть, потому, что советский человек был лишен возможности поехать за границу или заняться предпринимательством, может быть потому, что хотелось как-то противостоять официальному мнению, иметь свое, но мы читали. И если какого-нибудь автора ругали, то его произведения тем более были нарасхват.

В списках ходил роман Пастернака «Доктор Живаго», рассказы Шаламова, Набокова мы узнавали по западным каким-то изданиям. С трудом их можно было достать через дальних знакомых. Так же мы знакомились и с поэзией, допустим, не переиздавался Ходасевич, но его все знали. Не все, но те, кто любил поэзию. Не переиздавался Михаил Кузмин, опять-таки его все-таки знали. В школе нам говорили про постановление 46-го года о журналах «Звезда» и «Ленинград», о том, как ужасны Зощенко и Ахматова. Но мальчиком я прочел в журнале «Ленинград» стихи Ахматовой. Кто такая Ахматова, я не знал, но стихи мне очень понравились. Хотя, вряд ли я тогда понимал смысл этих любовных стихов. «Как у облака на краю, вспоминаю я речь твою». Понимаете, что за облако такое? Или там же — «И под вечер с незримых Ладог, сквозь почти колокольный звон, в легкий блеск перекрестных радуг разговор ночной превращен». Видите, я помню до сих пор эти стихи, которые прочел еще до того, как появилось это постановление, совсем мальчиком! Сколько мне было? Девять лет, наверное. И что бы ни говорили на уроках, как бы ни ругали Ахматову, у меня было свое мнение. Тайное мнение. То есть, может быть, они там и правы, может, так оно и есть, как они говорят, но почему-то мне эти стихи нравятся.

Самое главное событие в жизни — это 56-й год, речь Хрущева на ХХ съезде. Она и изменила жизнь. И какое счастье, что моя молодость совпала с этим временем! В 56-м году мне было 20 лет, и забраться вся эта удушающая мерзость в душу не успела. А потом, я уже говорил, кого мы читали — Хемингуэя и Томаса Манна, Сэлинджера, Кнута Гамсуна, Грэма Грина. И конечно Чехова, Толстого, Достоевского. И все это формировало личность, характер, твой взгляд на жизнь, и было очень важно.

 

А вас ругали за стихи?

А как же! Вот вышла моя первая книжка «Первое впечатление» в конце 62-го года. Я только получил сигнальный экземпляр. И выходит в комсомольской газете «Смена» разгромная статья об этой книге. Я уже не помню сейчас, как она называлась... Но в общем, меня ругали за мелкотемье, за камерность, за то, что я не пишу про дальние дороги и великие стройки коммунизма. А у меня одно стихотворение называется «Стакан», другое — «Графин», третье — «Комната», четвертое — «Фонтан». А еще «Над микроскопом», «Ваза», «Готовальня», «Телефонный звонок и дверной…» Я обожал вот этот именно предметный мир, частную человеческую жизнь, а не общие рассуждения и затасканные, официальные темы: великие стройки, освоение целины и т.д. И это было, между прочим, то новое, что мне удалось внести в поэзию.

Книга была выругана не только в газете «Смена», но и страшно сказать — в московском журнале «Крокодил»! А «Крокодил», юмористический журнал, продавался во всех киосках, его все покупали и читали, там высмеивали взяточников, казнокрадов, ну, заодно, конечно, и канцлера ФРГ Аденауэра, президента Соединенных Штатов Трумэна, — и меня в том числе. Статья называлась «В четырех углах», и там было сказано, что моя книга — это книжный брак, и надо потребовать от издательства, чтобы оно больше такие книги не издавало! А эту книгу — выбросить на помойку! И под статьей вместо имени автора стояла подпись: Рецензент.

Так вот, моя книга была раскуплена за одну неделю. Если ругали — значит хорошо. И потом мои книги тоже все раскупались моментально, и это было приятно, — такая компенсация.

А был еще случай, когда товарищ Романов, первый секретарь Ленинградского обкома партии, член Политбюро, меня выругал на собрании творческой интеллигенции Ленинграда. Сказал: «Если поэту Кушниру здесь не нравится, пусть уезжает!», переврал мою фамилию. Ужас! Меня не было, конечно, на этом собрании, я не был приглашен, я беспартийный, но потом узнал стороной, что там произошло. Он прочел мои стихи «Аполлон в снегу» и стучал кулаком по столу. А спасло меня только то, что стихи не были еще опубликованы в журнале. Получается, что стихи не опубликованы, а он о них говорит, значит Центральный комитет и секретарь ленинградского обкома выполняет цензорскую работу… Но, в общем, это потом как-то спустили на тормозах. Какое-то время в Ленинграде меня не печатали, но в Москве печатали — в журнале «Юность». Как-то все обошлось. Была еще погромная статья в 85-м уже году, некоего Ульяшова, тоже по поводу моих стихов. Вышла она в партийной газете «Правда», это было очень неприятное и грозившее тяжелыми последствиями событие.

Но достаточно об этом, глупо навешивать на себя такие медали «За отвагу» и говорить: «Вот, я пострадал…»; по сравнению с тем, что выпало на долю, скажем, Бродского — я легко отделался. Да может быть и привязались бы куда крепче, но я работал, у меня была вторая профессия. У меня есть стихи, которые так и называются «Вторая профессия». Заканчивается стихотворение так:

И если кто-то, стоя за спиной,

Набросится — крылом его задело —

Я так скажу: «Намаешься со мной.

Два дела у меня, мой друг, два дела».

 

Знаменитое время поэтов-шестидесятников, которые собирали полные стадионы. В Москве гремели такие имена как Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина... Что происходило в это время в Ленинграде?

Нет. В Ленинграде ничего подобного не было. Есть разница между Москвой и Ленинградом (Петербургом) — в Москве жить всегда было легче. Центральная власть мягче, чем обком, который должен выслуживаться перед московским начальством и не допускать ошибок. Помимо этого, в Москве собраны все посольства — Соединенных Штатов, Англии, Франции… Поэты приглашались в эти посольства, могли туда зайти, выпить рюмку портвейна или бокал шампанского, поговорить, и поэтому их труднее было уничтожить. Кроме того, в Москве — телевидение. В Москве раздают и делят пирог славы, а здесь нет. И ленинградский поэт жил куда скромнее. Вот почему некоторые мои друзья переехали в Москву, и я ни в коем случае их за это не порицаю. Почему бы и нет? Ну, вот тот же Александр Городницкий или Андрей Битов, Евгений Рейн и другие. Да и раньше — Тынянов, Каверин, Маршак переехали из Ленинграда в Москву. А вот Зощенко и Ахматова остались. Так они и пострадали. Правда?

Я не хочу сказать, что ленинградские поэты совсем не читали стихи с эстрады. Такое бывало, и не раз, бывали выступления в клубах, ну, клуб ДК Первой пятилетки, скажем. Выступали и Горбовский, и Соснора, и Агеев, и Слепакова, и я… Но это не Московский Политехнический музей, понимаете? Но зато была какая-то ответственность за каждое слово. И я помню, как Ахматова однажды, в один из моих визитов к ней, с неодобрением сказала о московских поэтах — «Это Колизей какой-то. Гладиаторские бои».

Ничего дурного не имею в виду, считаю, что каждый поэт живет по своим правилам. И, допустим, я очень люблю Беллу Ахмадулину, она прекрасный поэт и замечательно читала свои стихи. Почему же ей не выступать? Но все-таки лучшее чтение стихов — это чтение дома, с книгой под настольной лампой. Вот тогда читатель действительно понимает твои стихи. Хотя, конечно, изредка прочесть стихи на публику тоже нужно, и я это не раз делал.

У Ахматовой в стихах того времени была такая строка: «Всё в Москве пропитано стихами». Заметьте, в Москве! Не случайно. Так оно и было. И эти поэты — и Евтушенко, и Вознесенский, и Рождественский, и Окуджава, и Ахмадулина, — они вернули любовь к стихам. Хотя, конечно, ее вернуть удавалось и тем, кто не выступал, а просто писал стихи и публиковал их. Кстати, вместе с теми поэтами выступали и Слуцкий, и Самойлов, и Межиров. Так было принято.

 

Андрей Битов, Александр Кушнер, Лидия Гинзбург, Яков Гордин. Комарово, 1962 г. Фото Рида Грачева. Источник: книга Елены Кумпан (Ближний подступ к легенде)

Как вы познакомились с Ахматовой?

Меня привела к Ахматовой Лидия Яковлевна Гинзбург, замечательный филолог и мой друг. Я горжусь дружбой с нею. Она была намного старше и принадлежала к поколению филологов младо-формалистов, последователей ОПОЯЗовцев, дружила с Заболоцким, Олейниковым, была ученицей Тынянова, Шкловского, Эйхенбаума, которые в отличие от многих нынешних филологов по-настоящему понимали стихи. Она и привела меня и молодую поэтессу Нину Королеву к Ахматовой. Это был 61-й год. Вот как давно. Жила тогда Ахматова на улице Красной конницы, недалеко от того места, где я сейчас живу, прямо по соседству. Дом такой неказистый, не запоминающийся совершенно. Она там жила вместе с семьей Пуниных. Там ее я впервые и увидел, а потом уже приходил к ней один. И в Комарове был у нее — в этой будке, как она называла дачку Литфондовскую, и на улице Ленина, где она последнее время жила. Наверное, раз пять-шесть был у нее, не больше, — я не считал возможным отнимать у нее время. Ну и потом она уже, по тогдашним моим понятиям, была старым человеком, и слышала плоховато, как я сейчас, и не хотелось ее утомлять.

Да, так вот, в тот первый раз, когда я прочел ей стихи, она сказала — «Очень мило. У вас поэтическое воображение». Возвращаясь домой с Лидией Яковлевной, я сказал ей: «Что это такое — поэтическое воображение? Хорошо ли это? Так уж ли это много?» Я-то ожидал большего. А Лидия Яковлевна ответила: «Что вы, Саша! Знаете, как она говорит? К ней приходят молодые поэты, и она себя чувствует врачом, который должен говорить — рак, рак, рак». Ну, я подумал — слава богу, что не это.

А потом я ей подарил свою первую книгу. Надписал: «Моему любимому поэту Анне Ахматовой. Александр Кушнер». Она сказала: «Саша, вы хорошо написали. Только почему наискосок? Так только тенора пишут». Блока-то она назвала трагическим тенором эпохи, я вспомнил это. С тех пор пишу прямо.

Много было смешного и трогательного. Она открыла мою книжку, посмотрела и говорит: «Хорошо, «Фонтан»... А это что? А, «Флора»… Тоже хорошо». То есть ничего советского, и она это заметила. А кроме того, она сказала: «Вы выбрали в Летнем саду Флору, а я Ночь».

А еще ее, может быть, тронуло то, что я попросил ее почитать стихи. Молодым поэтам часто и в голову не приходила такая просьба. Сами прочтут и всё. А вот я просил. И ей это понравилось. А кроме того, я знал ее стихи наизусть и причем какие! Которые даже не публиковались — из «Поэмы без героя» в рукописном виде, на машинке отпечатанные. И я Анне Андреевне читал:

Ты ли, путаница Психея,

Черно-белым веером вея,

Наклоняешься надо мной,

Хочешь мне сказать по секрету,

Что уже миновала Лету

И иною дышишь весной.

И она посмотрела на меня внимательным взглядом…

Но Бродского она любила куда больше, что говорить. При этом замечу, что не он, а я по-настоящему учился у Ахматовой; думаю, что для меня ее поэзия значила все-таки больше, чем для него: он-то своим любимым поэтом называл Цветаеву с ее поэтическим неистовством, сложным синтаксисом, закрученным стихом.

И потом, я был застенчив и не мог бы к ней приходить в компании, как Найман, Бобышев, Рейн, Бродский. Нет, я приходил один и редко. А один на один говорить с Ахматовой (однажды мы проговорили так два часа) трудно.

 

Почему?

Нельзя говорить глупости.

 

Она сердилась?

Не то, чтобы она сердилась, просто — стыдно. Правда? И кроме того, надо сказать, она была все-таки очень царственной, величественной, держалась прямо. Говорят, она всегда была такой, и в молодости тоже. Но иногда мне казалось, что может быть это еще оттого, что она вынесла такие унижения! 46-й год и все остальное. Возможно, она так компенсировала все эти обиды и старалась не показать, что травмирована на всю жизнь тем кошмаром.

Она, конечно, была замечательным человеком. Но что мы говорим только о ней?..

 

А Ольгу Берггольц вы знали?

Знал. Но как-то ею не интересовался. Мне она казалась недостаточно интересным поэтом. Возможно, я не прав, но меня советская тема и повествовательный склад ее стихов не привлекали. Повторяю, наверное я не прав.

 

А. Кушнер с И. Бродским, Вашингтон, декабрь 1987

Ну и конечно не могу не спросить о вашей дружбе с Бродским. Она началась примерно…

Она началась в самом начале 60-х, я думаю. Он приходил ко мне на Петроградскую, на Большой проспект, я к нему на Литейный, он читал стихи, а я ему свои. У нас были общие привязанности, общие симпатии, если говорить о поэзии. Ну, например, мы оба горячо и страстно любили Баратынского.

Я был одним из тех, с кем он прощался здесь, перед отъездом. На прощание подарил оттиск своих стихов с такой надписью: «Дорогому Александру от симпатичного Иосифа в хорошем месте, в нехорошее время». Заметьте: место все-таки хорошее! А через несколько дней с Томасом Венцловой, втроем, мы пошли и выпили в ресторане по этому печальному поводу.

В 87-м году вместе с группой писателей — Гранин, Искандер, Мориц, Голышев и я, — мы оказались в Нью-Йорке, в Вашингтоне, по приглашению американского ПЕН-клуба. И это он настоял на том, чтобы в эту группу включили Голышева и меня. Бродский только что вернулся из Швеции, где получал Нобелевскую премию, и приехал с нами повидаться в Вашингтон! Поселился в той же гостинице, дал мне прочесть свою Нобелевскую лекцию, и мы ее долго обсуждали.

Потом не раз встречались в Нью-Йорке, Роттердаме, Лондоне… Приглашал к себе домой или в китайский ресторан… По просьбе устроителей вел мой поэтический вечер в Бостоне, написал обо мне очень лестную для меня статью, она была опубликована дважды: сначала в «Литгазете» в 1990 году, а потом в 1991-ом — в качестве предисловия к моей книге «Аполлон в снегу», вышедшей по его рекомендации в нью-йоркском издательстве. А еще до отъезда написал «Почти оду на 14 сентября 1970 года» — к моему Дню рождения.

А я посвятил ему несколько стихотворений, написанных и в 60-е, и в 70-е годы, и одна из первых (если не самая первая) статья о нем в нашей печати — это моя статья в журнале «Нева» в 1988 году, а в 90-ом — в «Литгазете» к его 50-летию.

Но никакая дружба, тем более поэтическая, не обходится без ссор, без колкостей, без царапин. Это и соревнование, и ревность, — только не зависть (вспомним Пушкина и Баратынского, Некрасова и Фета, Маяковского и Пастернака…). А главное, — это противостояние двух разных поэтических миров, поэтических систем. Мы и поссорились. Он меня обидел, написал злые стихи в мой адрес, а он считал, что это я его обидел, потому что в своей статье для журнала «Вопросы литературы» я упомянул о том, что вот Бродскому наверняка захочется в скором времени кое-что подправить в своих стихах. Я имел в виду блатной жаргон и уличную лексику в его стихах и приводил примеры. Сейчас приводить их не стану, язык не поворачивается. Если бы это была сатира, то ладно, а в лирике эти слова недопустимы. И он обиделся. Может быть потому и обиделся, что понял, что есть резон в моих словах… Написал стихотворение «Письмо в оазис», в котором были строки: «Теперь в твоих глазах амбарного кота, хранившего зерно от порчи и урона…». Это не случайно. Он имел в виду, что я берегу зерно словарного запаса, как кот в амбаре. Что я, значит, стою на страже языка. Он даже хотел над стихотворением поставить мои инициалы, но потом снял это «посвящение». Но я все равно не делал из этого тайны и открыто говорил, что эти стихи ко мне обращены.

А потом он мне написал очень милое письмо из больницы: «Живи я в родном городе, стишка этого я бы не написал…». Он считал, что я живу в оазисе по сравнению с ним. Меня до сих пор это несколько удивляет. Нам-то казалось, что там свобода, в Соединенных Штатах, что там хорошо, а мы живем при Брежневе, Андропове, живем бедно, нас не пускают за границу, у нас цензура и т.д. Наша жизнь труднее. А он думал иначе.

Ему действительно нелегко далась та жизнь. Недаром он часто повторял: «Россия — страна нагана, а Америка — чистогана». И вот эта страна чистогана ему тоже не нравилась. Да и когда я ему сказал при первой встрече там: «Ну, Иосиф, вот видишь, ты уехал, я остался. Ты в выигрыше. Премию получил!», — он ответил: «Не думаю». И действительно, пересадка на чужую почву очень трудна. Особенно дружить ему там было не с кем. Одиночество…

Потом мы с ним, конечно, помирились. Говорили и виделись не раз. А за год до своей смерти он вел еще один мой вечер, на этот раз в Нью-Йорке. Конечно его смерть была тяжелейшим ударом для меня.

 

Александр Кушнер с Михаилом Барышниковым на похоронах Бродского. Январь 1996

Когда начали уезжать ваши друзья на Запад, у вас не возникала мысль тоже уехать?

Такая мысль возникала. У меня даже были такие стихи: «И отъезд соблазнял нас, как ход конем, но спасла нерешительность — наша сила». Нет, я бы все-таки не уехал никогда. Отец у меня офицер, военный человек. Как я его мог так подвести?! Если бы я уехал, представляете, что бы с ним сделали? У него же секретный допуск. Невозможно. На кого я их оставил бы, своих отца и мать? А потом, это надо переезжать не одному, а с женой и ребенком. Нет, это всё исключено.

И самое главное! Для меня был чрезвычайно важен пример Мандельштама, Ахматовой, Пастернака, оставшихся в России в куда более трудные времена, чем вот эти — послесталинские. Это просто бой бабочек, как сказала бы Ахматова, по сравнению с тем, что выпало на их долю. Но они остались.

Поэт привязан к родному языку. Понимаете, мало увезти с собой словари и мало знать всю поэзию наизусть — надо слышать русскую речь ежедневно. Для стихов это чрезвычайно важно. Ну и потом, я люблю русскую природу и не представляю своей жизни без этого города. Это великое везение — жить в Петербурге. Вот у меня были стихи о детстве:

Как клен и рябина растут у порога, 

Росли у порога Растрелли и Росси,

И мы отличали ампир от барокко,

Как вы в этом возрасте ели от сосен.

 

Мы уже о многом поговорили, но упустили самое важное — любовь, романтические увлечения... Как вы познакомились со своей женой Еленой?

Романтических историй было много, я был влюбчив. И у меня была большая любовь еще и до первой женитьбы. И первую жену я любил. И каких-то еще женщин, не называть же их… Но все изменилось невероятным образом к лучшему, когда я встретил человека, с которым живу и сегодня, уже скоро сорок лет. Это Елена Невзглядова — мой самый большой друг. Мы понимаем друг друга с полуслова. Она стиховед, филолог, пишет стихи и статьи, публикуется в журналах, в прошлом году у нее вышла книга избранных стихов «Ночное солнце». Но я, видите ли… я не актер и не тенор, и раскрывать карты и говорить на эти темы считаю совершенно для себя невозможным. Да и зачем? В стихах всё сказано. Без любви поэзия не представима:

Всех звезд, всех солнц, всей жизни горячее,

Сильнее смерти, выше божества,

Прочнее царств, мудрее книгочея —

Ее, в слезах, безумные слова.

 

Когда вы говорите о том, что в стихотворении должна быть требовательность к слову, что вы имеете в виду?

Я бы сказал не требовательность к слову, а требовательность к себе. Поэт должен быть точен. Нельзя допускать случайные, сомнительные, а главное, необязательные вещи в стихах. Стремлюсь к абсолютной точности воспроизведения всей жизни и своего отношения к ней. Ну, как художник не может допустить небрежности: один неверный мазок — и картина рухнула. Одно неточное слово может погубить стихотворение.

 

Вы когда-нибудь писали прозу?

Нет. Это другой талант, другой дар. Зачем же переходить на чужую территорию? Если бы меня спросили: «А почему же Пушкин написал такую замечательную «Капитанскую дочку» и «Повести Белкина»? Ведь это же чудо, как хорошо! Почему Лермонтов написал «Героя нашего времени»? Вам что же, это ничего не говорит?» Отвечу: «Они выполнили ту задачу, которая была тогда поставлена перед русской литературой — создать русскую прозу». Если бы Пушкин жил позже, может быть, он и не мог бы написать свою чудесную «Капитанскую дочку». У меня есть стихотворение, которое начинается с такой строки: «Рай — это место, где Пушкин читает Толстого. Это куда интереснее вечной весны». Думаю, он был бы счастлив прочесть «Анну Каренину». Но и он, и Лермонтов жили в другое время, намного раньше, и благодаря их подвигу была создана русская проза, потому что до них, по-настоящему, прозы не было.

Сегодня, чтобы написать настоящую, новую прозу, надо посвятить ей всю жизнь, отдать ей все силы. То же можно сказать и о поэзии.

Я сказал: сегодня. Но и вчера, и позавчера — то же самое. Толстой стихов не писал, Чехов и Достоевский не писали. А стихи в прозе Тургенева полюбить невозможно. Признаюсь, я и «Доктора Живаго» не слишком люблю. Ни в какое сравнение с «Сестрой моей — жизнью» он не идет. И «Египетскую марку» Мандельштама мне тоже перечитывать не хочется; его стихи — другое дело!

 

Алексадр Кушнер с женой Еленой Невзглядовой в Вырице. 2010

Оглядываясь назад, какое событие в жизни вы выделили бы как самое яркое, важное для вас?

Таких событий было много. Ведь и любовь — это событие. И знаете, прекрасная книга, разве это не событие? Например, когда я стал читать Марселя Пруста, весь этот многотомный роман, я был абсолютно счастлив. Что можно с этим сравнить? С этим можно сравнить только поездку к морю.

 

Вы любите путешествовать?

А как же! Конечно! В Венеции я был девять раз. Мы с женой ее обожаем. Никаких денег не жалко! Ну, и Амстердам, Голландию я тоже люблю. Какое это счастье — стоять в Гааге перед «Вид Дельфта» Вермеера! Пруст говорил, что это лучшая картина в мире. И я тоже так думаю.

Увы, сейчас мы выезжаем не так часто, как прежде. Но скажу вам, мне лучше всего — летом, на вырицкой даче, за письменным столом! Жизнь на даче для меня — сплошное великое событие. Когда подходит лето, я абсолютно счастлив. И жизнь меняется так, как будто я переехал в другую страну. «И на Италию ее не променяю!» — это строка из моего стихотворения.

 

Беседовала Ирина Терра, специально для журнала "Этажи"

Санкт-Петербург, февраль 2018

 

фотографии из архива А.С. Кушнера,

частично — из интеренета

 

Далее Александр Семенович прочитал несколько своих стихотворений.

 

 

Александр Семёнович Кушнер — поэт, автор около 50 книг стихов (в том числе для детей) и ряда статей о классической и современной русской поэзии, собранных в пяти книгах. Член СП СССР (1965), Русского ПЕН-центра (1987). Главный редактор «Библиотеки поэта» (с 1992; с 1995 — «Новой библиотеки поэта»). Член редколлегий журналов «Звезда», «Контрапункт» (с 1998), виртуального журнала «Арт-Петербург» (с 1996 года). В апреле 2015 года в связи с присуждением национальной премии «Поэт» Юлию Киму и отказом жюри номинировать на премию Алексея Пурина вместе с Евгением Рейном вышел из состава жюри. С 1970-х годов ведет ЛИТО. Среди первого состава участников ЛИТО были такие поэты как Владимир Ханан, Валерий Скобло, Юрий Колкер, Борис Лихтенфельд, Константин Ескин, Татьяна Костина, Александр Танков. Лауреат многочисленных премий и наград, в том числе Государственной премии РФ (1995), Пушкинской премии РФ (2001) и премии «Поэт» (2005).

 

Ирина Терра — журналист, редактор, издатель. Живет в Москве. Работы публиковались в еженедельнике «Литературная Россия», журнале «Дети Ра», «Казань», «Журналистика и медиарынок», на интернет-порталах «Новый мир», «Московский Комсомолец» и др. Лауреат еженедельника «Литературная Россия» за 2014 год в номинации — за свежий нетривиальный подход к интервью. Лауреат Волошинского конкурса 2015 в номинации «кинопоэзия», шорт-лист в номинации «журналистика». Победитель конкурса СЖР на лучшее журналистское произведение 2017 года. Член Союза журналистов России и Международной федерации журналистов. Основатель и главный редактор литературно-художественного журнала «Этажи». Лауреат Канадской премии им. Эрнеста Хемингуэя за 2017 год в номинации «Редактор» — за высокий профессиональный уровень издания международного журнала «Этажи». Редакция журнала стала лауреатом в Х Всероссийском журналистском конкурсе «Многоликая Россия» 2017 в номинации «Интернет-СМИ».

19.03.201817993
  • 22
Комментарии
  1. Нина Иванир 19.03.2018 в 15:52
    • 3
    Мне очень понравилась эта статья.читать мое любимое занятие.И так приятно узнать столько о выдающемся поэте
    А .Кушнере и имена названы и события тех лет когда я тоже была юной.Его стихи проникновенные о природе,о любви.Замечательная произошла встреча здесь с этим прекрасным человеком настоящим интелентом и очень скромным.СПАСИБО ВАМ ИРИНА ,ЧТО ПОСВЕЩАЕТЕ СВОЮ РАБОТУ ТАКИМ ЛЮДЯМ.
    1. Ирина Терра 19.03.2018 в 16:17
      • 3
      Спасибо, Нина!
  2. Юрий Абазов 19.03.2018 в 17:34
    • 1
    Приятно было читать и слушать одного из любимых , наряду с Бродским, Найманом, Рейном, Чухонцевым...,Наконец-то что-то узнал о нём раннем...Спасибо! Удачи вам!
    1. Ирина Терра 19.03.2018 в 18:26
      • 1
      Спасибо, Юрий!
  3. Людмила Бутенко 19.03.2018 в 19:27
    • 4
    Не только талантливый поэт, но и удивительно скромный и тонкий человек.
  4. Ольга Гультяева 20.03.2018 в 08:36
    • 2
    Очень интересное интервью с замечательным человеком и прекрасным поэтом. Спасибо!
    1. Ирина Терра 22.03.2018 в 00:40
      • 0
      Спасибо, Ольга!
  5. Владимир 20.03.2018 в 11:02
    • 3
    Ирина, спасибо за Ваш труд! СПАСИБО!
    1. Ирина Терра 22.03.2018 в 00:40
      • 0
      Спасибо, Владимир!
  6. Александр Винокур 20.03.2018 в 12:29
    • 2
    ***
    Ни любвей, ни скандалов.
    Чем запомнится Кушнер?
    Среди жизненных шквалов -
    Биографией скучной.

    Но читают. Не только
    И не столько на сцене.
    По немногу, по долькам,
    Как продукт драгоценный,

    Замечая, что слово,
    Поднимаясь над былью,
    Возвращает нам снова
    То, что мы пережили.
  7. Галина Грановская 21.03.2018 в 10:33
    • 1
    Прекрасное интервью с замечательным поэтом. Спасибо!
    1. Ирина Терра 22.03.2018 в 00:39
      • 0
      Спасибо, Галина!
  8. Татьяна Парусникова 21.03.2018 в 13:38
    • 2
    Очень понравилось интервью с любимым поэтом Александром Семёновичем Кушнером. Его книги: "В новом веке", "Кустарник" мне очень дороги тем, что каждое стихотворение настолько детально выписано и выверено, что с упоением возвращаешься к прочитанным строкам и удивляешься тому, как он мог заметить такие детали мимо которых мы проходим и не видим главного! Спасибо огромное за это знакомство с Александром Семёновичем.
    А ещё я рада поздравить Александра Семёновича и всех имеющих отношение к поэзии с Всемирным днём поэзии.
    1. Ирина Терра 22.03.2018 в 00:41
      • 0
      Спасибо, Татьяна!
  9. Елена 23.03.2018 в 11:44
    • 2
    Замечательное интервью! Спасибо Ирине за возможность побыть рядом с Александром Семеновичем Кушнером.
    1. Ирина Терра 24.04.2018 в 19:22
      • 0
      Елена, спасибо!
  10. Владимир 24.03.2018 в 20:55
    • 1
    Спасибо за прекрасную работу, Ирина! Вы отлично услышали и донесли до нас слово замечательного поэта!
    1. Ирина Терра 24.04.2018 в 19:22
      • 0
      Спасибо, Владимир!
  11. Игорь Пехович 26.03.2018 в 01:42
    • 1
    В 1996 или 1997м году я делал об Александре Семеновиче радиопередачу для Московской р\с "Ракурс". И он начитал мое любимое - "Друг милый, я люблю тебя..." Замечательный, тонкий, и очень скромный. Здоровья ему! А вдохновение у него и так есть)))
  12. Евгения Повч 26.03.2018 в 14:35
    • 1
    В прошлые 90-е годы, впервые, я увидела стихи Поэта Кушнера в журнале "Новый мир" - вот уж и не помню - Александра Твардовского или Сергея Залыгина. Помню, что явно отличила их особенную художественную ценность. Дала коллеге "ПОЧИТАТЬ", а когда попросила обратно, мне ответили , что "уже и не помнят, где". Хорошо помню, что мне сильно хотелось вновь читать их, но времена наступали иные.... И вдруг всемилостивый Фейсбук ! Я уже второй раз за несколько последних дней нахожу это интервью. Но оно уже есть в моей Хронике, и я его уже не выпущу из рук. Кому это под силу, публикуйте стихи поэта Александра Кушнера в Фейсбуке ! Ведь , как говорила МАрина Цветаева, "поэт - это тысячекратный человек ". Поэт отдаёт сердце своё. "Отдай герою сердце . Что же он будет без него ? - Тиран" /А.Пушкин\.
  13. Евгения Повч. 26.03.2018 в 15:01
    • 1
    "Поэт- утысячерённый человек" \Марина Цветаева\.
  14. Natalia Kovaleva 26.03.2018 в 17:09
    • 1
    Ирочка, очень хорошее интервью. Мне понравилось.
    1. Irina Terra 27.03.2018 в 03:14
      • 0
      Наташа, спасибо! Я рада!
  15. Николай Левитов 18.04.2018 в 19:28
    • 3
    КУШНЕР

    Он стихи утешеньем назвал. Ну, да,
    как молитва, как исповедь, как покаянье.
    Не клянёт он жизнь, а её всегда
    повернёт заманчивой, дивной гранью.

    Он сказал: «Я пишу в среднем два стиха
    в неделю». А значит, что в год до сотни.
    Так уже полвека. И строка легка
    и послушна, как прежде, так и сегодня.

    Но до славы, до пенистой, как вино,
    площадной, газетной, не хватило бутылки
    и скандала. Иль как здесь заведено,
    роковой дуэли, ареста, ссылки.

    Словно мальчик состарившийся. Такой
    мог учёным стать. Ботаником, что ли.
    Стал поэтом. И всё ж не взмахнёт рукой.
    И горласто не переорёт застолье.

    Строг, спокоен и кроток. Как сам говорит,
    в обществе на все пуговицы застёгнут.
    Акмеисты сказали б о нём – «гранит
    благородства». Молчит, снял очки, трёт стёкла.

    Не хватило мелочи – пули в висок.
    Вот что любит толпа. Море слёз и сплетни.
    Ах, Кушнер… и без этих деяний смог
    настоящим остаться поэтом. Последним.

    28.01.2009
  16. олег 07.05.2018 в 22:53
    • 2
    Самый любимый поэт и замечательный человек! Практически эталонный для меня человек. Спасибо за интервью.
  17. Татьяна 22.05.2018 в 20:13
    • 1
    Один из самых любимых поэтов!Спасибо за интервью!Давно мучительно ищу одно стихотворение Кушнера,когда-то прочитанное в толстом журнале(не помню,в каком).Стихи были о романе Толстого "Война и мир".Осталось от них в памяти только пронзительное,щемящее впечатление...Самих стихов не помню,к сожалению...Как их найти?...
  18. Наталия 04.06.2018 в 11:53
    • 1
    Интервью похоже на поэзию Кушнера--тонкое, четкое, информативное. Спасибо
  19. Нина 23.06.2018 в 07:35
    • 1
    С Александром Семёновичем даже состояла в переписке (застенчивый смайлик - удостоилась...). Любимый современный поэт. Много знакомых поэтов, но только незначительная часть их не удивляется вот этому "Любимый". - "Да, ну!.." А я удивляюсь им и иных подозреваю даже в зависти. В начале, когда "влюблялась", читала всё, что от него (а проза у него, конечно, есть, но литературоведческая, критическая), и читала про него. Сколько же было не то, что не доброжательных отзывов, а каких-то злых... Умалить, даже уничтожить. И настолько всё это не совпадало с образом этого тихого, совершенно, кажется, не способного на дуэль с обидчиком человека, что все эти выпады были даже смешны. Благодарна жизни, что в ней были стихи Александра Семёновича. Спасибо за это интервью.
  20. Бобышев 10.07.2018 в 00:34
    • 1
    Да, хорошее интервью. Адекватное.
Booking.com
помогиЭ Т А Ж А М в этом месяце собрано средств 500.00

Журнал «ЭТАЖИ»

лауреат в номинации

ИНТЕРНЕТ-СМИ

журнал Этажи лауреат в номинации интернет-СМИ
На развитие литературно-художественного журнала "ЭТАЖИ"
руб.

Перевод проекту "ЭТАЖИ"

Уже в продаже ЭТАЖИ №4 (12) декабрь 2018




Сувенирная лавка футболки от Жозефины Тауровны
Сувенирная лавка Календари от Жозефины Тауровны
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться