литературно-художественный журнал «ЭТАЖИ»

etazhi.red@yandex.ru

Игорь Джерри Курас

Камертон

29.06.2022
31.10.20152 644
Автор: Владимир Гандельсман Категория: Литературная кухня

Поэзия и проза Янислава Вольфсона

 

1

 

Подобно грекам, плывшим в Тавриду и видевшим сначала лишь белую пелену, но в одно прекрасное утро узревшим берег: «Ялос! Ялос!», – мы открываем книгу Янислава Вольфсона «Ялтинская фильма». Дело не только в оформлении обложки – сверху белая поперёк полоска (небо), ниже дырчатый край киноплёнки (иллюминатор и одновременно огни берега), переходящий в чёрную широкую полосу, на которой кадрик: набережная Ялты; дело не только в том, что имя автора и название книги перекликаются, как сигнальный огонь кораблЯ с маЯком: Янислав с «Ялтинской» (и по инерции мерцающих газовых Фонарей или, если угодно, по вольФрамовой инерции: ВольФсон с «Фильмой»); – дело в том, что одноименная книге поэма, с которой всё и начинается, оправдывает наше вступление по сути.

 

Мы открываем книгу, как открывают землю: не только обнаружив её в поле зрения и перевернув первую страницу, но и продвигаясь внутрь и в познании нового с благодарностью утрачивая время и обретая пространство.

 

Каждая главка поэмы подобна виноградине, – прозрачна и освещена изнутри розоватым светом приморья, которое дарит нам «имена стран»: Виноградную или Лавровую улицу, Ореанду или Ласточкино гнездо, Массандру, Ливадию и – пусть не столь поэтичные, но безошибочно зримые и ялтинские – «курорт» и «бархатный сезон».

 

Поэма движется как кинолента, кадр за кадром, имитируя стилистику первых фильмов с краткостью их титров, с их допотопной техникой съемки, которой эквивалентна чуть неумелая речь и которую можно бы назвать изящным косноязычием, – в ритме газетных объявлений, выкриков зазывал или мимоезжих вывесок, а иногда – справочника или путеводителя, и  – от начальных лет ХХ века к году установления Советской власти в Крыму и гибели старого мира.

 

...путь по шоссе приятен и прост.

В восемь утра отходит мальпост.

..........................................................

Это город начала века.

Слева горы, а справа ветки.

.................................................

Дача Карининой. Пыль исключается.

Заразные больные не принимаются.

Горный воздух. Вид на Ай-Петри.

Парк Эрлангера в двадцати метрах.

 

Так мы трогаемся в путь небольшими и мягкими толчками, обозначаемыми  незатейливой рифмой на поворотах и порой странными словечками вроде «исключается». Действие, а точнее его отсутствие, разворачивается в роскошном амфитеатре, который особенно хорош со стороны залива,   Ясное дело, что приближатья к Ялте лучше всего на Яхте, и в этом амфитеатре, – а, быть может, древние греки искали место действия в соответствии со своим театральным навыком, – еще есть царская ложа:

 

Сезон август-сентябрь-октябрь.

Жарко. В Ливадии – государь. (...)

Виноградом пахнет ночной эфир.

 

Вероятно, счастливым может быть лишь отсутствие действия, и это дано в неторопливом развороте поэмы с чистотой, равной чистоте отдельной строки:

 

Прохладна галька сентябрьских пляжей.

 

Или:

 

В январе иногда бывает затишье.

Шторма не слышно. А солнце слышно.

 

Так бывает еще на старинных фотографиях: когда «солнце слышно». На фотографиях, где изображение людей, и без того явно не существующих, – до такой степени, что, кажется, и не существовавших, – «где все как в начале античной эры», – выветривается к краям фотографий до несуществования самого воздуха, – до выжженой солнцем бумаги. Это и называется «солнце слышно».

 

На фотоассоциацию нас наводит и объявление, которое мы «проезжаем» в одной из главок: «Фотография Семенова...» И точно так же, как любопытствующему равнодушию при разглядывании фотографий сопутствует некоторая тревога доносящейся жизни, проезжему равнодушию объявлений сопутствует человеческая окраска: «Бюро похоронных процессий Косарева./ Что-то кесарево сверху косится.» «Часовой мастер Э. Коварский./ Поломка любви. Починка коварства.»

 

Легкая ироничность этой окраски оставляет автора вне событий, которые последуют со столь несчастной неизбежностью, свойственной и частной истории любви, и – в целом – русской истории, что автор не должен интриговать читателя и делать вид, что он настолько вовлечен в события, что не знает развязки, – нет, он остается спокойным соглядатаем.

 

Он остается доктором. А кем ему прикажете быть в начале века в Ялте? (Нет более подходящего места для проезжей вывески: «Доктор Янислав Вольфсон»). И он, конечно, хороший диагност и прекрасно знает, чем это кончится, видя на своем лице, а заодно и на лице русской античности чахоточный румянец и записывая: «Кашлевой клочковатый март» и «Пора в Германию, петь «их штербе».

 

Доктор видит город насквозь,

как в сердце червя или в горле кость,

в распятом гвоздь, в винограде гроздь,

в осени ось.

 

Отступление мимолетное и мимосюжетное, но не менее, чем «Уж небо осенью дышало...» в одном романе.

 

Между тем, в киноленту вплетается киноленточка любви. «Все как в начале античной эры»: влюбленные – Елена и Александр. Автор достаточно искушен в поэтических авантюрах и потому, начиная сюжет, замечает: «Мы потом застесняемся этой минуты...» Чтобы не подвергать автора испытанию стыдом (оговорившись, что стыдиться ему нечего и нагота сюжета «фильмы» не «стыднее» обнаженных античных статуй), будем считать, что влюбленные – суть эхо друг друга и, в определенном смысле, не существуют, а потому избавим его, себя и читателя от пересказа нюансов. Влюбленные расстаются и разъезжаются – она за границу, он в глубину России, – проживают свои отдельные жизни, оставаясь эхом друг друга, чтобы вернуться в Ялту и, поблуждав в поисках того, чего нет, погибнуть и затонуть с кораблем Истории. К двойному несчастью героев и нашему сожалению, корабль этот – не только метафорический, но и самый настоящий, и теперь, чтобы измерить глубину расставания, понадобится эхолот...

 

«Ялтинская фильма» заканчивается с приходом большевиков к власти гибелью Елены и Александра. Когда-то путешественник записал о Ялте: «Все здесь пахнет европейской культурой, особенно при первом и, конечно, поверхностном взгляде. Поживет человек, присмотрится, и, разумеется, иллюзия эта испарится. Вместо Европы запахнет, и очень сильно, Азией.» Острота, учитывая судьбу героев поэмы, неуместная, но – как в воду смотрел.

 

Ради читательской честности, упомяну, что по ходу чтения мне вспоминалась поэма «Двенадцать». Тем более, что герой после расставания с подругой попадает в «колыбель революции»:

 

Он вернулся сначала к отцу в Петроград.

Тот был рад, хоть от голода очень ослаб,

а потом был расстрелян, когда из гостей

ночью нес саквояжик куриных костей...

 

Это и стилистика объявлений (в «Двенадцати» – лозунгов, вроде «Вся власть Учредительному собранию»), и зазывания (похожие у Блока на вывеску расценок в борделе: «На время – десять, на ночь – двадцать пять...»), и, конечно, киношная стилистика, например, кинематографически мгновенный «кувырк» с исчезновением («Трах-тах-тах! – и только эхо/ откликается в домах...»)

 

Примерно в середине поэмы герой пересказывает своей возлюбленной сказку Шахразад про птицу Рух, которая крадет человека: «Представь... Тебя трогает этот сюжет?.../ Был человек – и вдруг его нет.»

 

По чувственному недоразумению, исчезновение человека нам кажется более невероятным событием, чем его появление на свет Божий. Возможно, потому, что к «появлению» мы успеваем привыкнуть в до-сознательной жизни, а к «исчезновению»... – но как сознание может привыкнуть к тому, что его нет, когда оно всегда есть?

 

И здесь самое время сказать о другой вещи, расположенной в конце поэтического сборника «Ялтинская фильма»,  – о «Трио» (это часть большой «оперы» с характерным названием: «Мертвополитен-опера»).

 

отец недоношенного младенца

повалил докторишку в дворе больничном

и стал побивать его тихонько

и методично

 

он бил его приговаривая при этом

ты застудил мое ридное чадо

грелками не обложил когда надо

и не дал конфету

 

Это произведение настолько необычайно и замечательно, что его следовало бы привести целиком. Но в нем тридцать пять строф... Стилистически совершенно отличное от «фильмы», оно тем не менее обладает и формальным родством: ясной кинематографичностью (если в первом случае от «логики ленточной глисты» спасает дискретность рассказа, то здесь – сюрреалистичность), – и глубинно-смысловым: частная история появления и исчезновения человека становится событием эпохальным. Вот только в «Трио» слово «история» является лишним: младенец рождается и тут же умирает. Есть и «докторишка» – профессия Янислава Вольфсона наделяет монолог специфическим словарем и физиологически неотразимыми подробностями, – и с четвертой строфы вступает его голос:

 

он материл докторишкино тело

а оно ему отвечало

что ж ты делаешь оголтелый

сукин сын ты послушай сначала

 

В дальнейшем голос выступает то от первого лица единственного числа, то от «мы», превращаясь в некий хор медицинского персонала.                 

 

стояла при этом по всей палате

не выпуская дитя из объятий

просто мертвая тишина

от двери до окна

 

мы мягкое сердце вжимали бодро

в поломанные немножко ребра...

 

Хор пытается спасти жизнь младенца, – словно бы пародия на античную трагедию: и на улице, чай, не Греция, и недоносок вместо героя, – а мощь та же. Потому что в точке поэмы сошлись все «быть или не быть»: тайны рождения и смерти, смысла и бессмыслицы, – всего, что составляет нашу жизнь и что так скоропостижно обесценивается при перечислении. И тем сильнее звучит эта «мертвополитен-опера», чем прозаичней, провинциальней и замусоленней декорации и реквизит:

 

мы ему ноги вместе сложили

мы ему веки вместе смежили

слабую челюсть его подвязали

в бессилии задрожали

 

нянька панкратьевна за ним ходили

как за своим нерожденным сыном

все протерли мы формалином

кварцевые лампы включили

 

фиолетовый свет смешался с рассветом...

 

Помимо социального контекста: недоносок рождается от алкоголиков в Стране Советов («плод моего развлечения с бабой/ семя взращенное ночью угарной (...) чтобы он мог трудиться ударно», есть там и «горисполком», и называние побиваемого доктора «пархатым», и прочие приятные реалии), – помимо социального контекста, присутствует контекст космический, что ли, – во всяком случае, действие сопровождает сквозное ощущение, что «опера» идет на подмостках межпланетного пространства.

 

скоро появится новая смена

кончится наше ночное дежурство

бесплатное в счет сокращения времени

и настанет утро

 

кто помирает тот есть младенец

и кто остается тоже младенцы

и космоса тьма над нами пенится

и мы ее отщепенцы

 

Частный случай из медицинской практики как космическое явление.

 

Возвращаясь к своей читательской честности, напомню о пушкинском отрывке «Уродился я, бедный недоносок...» и, конечно, о «Недоноске» Баратынского. Литература на тему этих произведений обширна, и любой, страждущий знаний и размышлений об «обратной» преемственности, без труда во всем разберется.

 

В «Ялтинской фильме» точность и прозрачность соседствуют с мягкой угловатостью и простодушным лиризмом. Фокус – в небойкости, в не (раздельно) ловкости. Так, когда нет намеренного мастерства, проявляется натура пишущего, – его природное человеческое дарование. (Опасность сюжета, которую он так остро чувствует, как раз и состоит в навязывании жизни логических рамок, в заключении бесформенного и сквозящего ужаса жизни в оковы, в усаживании ее на цепь).

 

В одном письме Кафка говорит, что «даже безупречный, высший литературный шедевр прячет в себе хвостик человечности, который – если хотеть его разглядеть, да и глаз иметь наметанный – начинает потихоньку вилять, подрывая величественность и богоподобие целого.» Думаю, что без «хвостика человечности» шедевр в его сиянии и славе разглядеть просто невозможно. Вопрос лишь в том, как это личное проявляется, настолько ли, иными словами, оно глубоко личное, что выходит в ту область, где становится понятным любому другому. Конечно, – заинтересованному другому.

 

В «Трио» звучит совсем иной голос. Быть может, это голос шута, который, перевоплощаясь попеременно в каждое из действующих лиц, есть хор трагедии.Я не упоминаю обо всех поэтических «голосах» сборника, – как бы ни были они разнообразны, они принадлежат Яниславу Вольфсону, поэту превосходному, своеобразному и цельному.

 

2

 

Книгу прозы «Глаз вопиющего в пустыне» написал тот же доктор (для остряков, скорых на ручку, добавлю: не окулист), в той же Ялте, в начале 80-х годов двадцатого века, и проза его не менее поразительна, чем стихи.

 

Есть профессии близкие к писательству, и одна из самых близких, несомненно, врач: его прямая физическая прикосновенность к внешностям и внутренностям человека есть прикосновенность к телесной смертности. А значит – и к мысли о душе. Возможен ли врач, который хоть раз в своей медицинской практике не ткнулся в вопрос: и это всё, что есть? Это весь человек?

 

Цель медицины очевидна: вылечить, спасти, – и результат прямо пропорционален талантливости усилий. В искусстве иначе. Чем более красота пытается спасать мир, тем менее она красота и тем вернее ничего не спасает. Но, при отсутствии «медицинских» намерений, художество способно если не спасти, то облагородить восприимчивую душу.

 

Это вступление я затеял, чтобы следом немедленно процитировать отрывок из финала книги Янислава Вольфсона, тем более, что он идеально «рифмуется» с «Трио» и развивает тему, которую задать мог именно врач и которая не задалась бы писателю, не владеющему профессиональной медицинской лексикой, – более того, мне кажется, что и по существу это могло прийти в голову (в первую голову) лишь врачу и, по-моему, еще не приходило туда же ни одному писателю.

 

«А, это воспоминание ребенка о клинической смерти; нет уж, от этого увольте – это, когда месячный-полуторамесячный вспоминает, как лежал синий, туго привязанный к лечебному столу, с капельницей в ногах, и в него вливались разные лекарственные частички, одни торопились спасать то, другие сё, гормоны помогали гормонам, альбумин из банка расклеивал капилляры, еще какие-то дезагреганты подключались мудреные, но прохладные и прекрасно полезные, плазма и кровь протезировали русло, вот уже венулки, встав от обморока и едва придя в себя, потащили прочь угольную кислоту, а артериолки побежали сломя голову, таща на себе кислород, голубое дыхание к посеревшему от страха корковому слою, заходящемуся в панике в темнице черепа, от помрачения забывшему, зачем он вообще тут нужен; но все эти труды тысяч, тысяч маленьких благородных лекарственных корпускул были напрасны, напрасны; все угасало, таяло, заканчивалось, истощалось, недуг торжествовал скорую победу, и дело кончилось так неожиданно грозно, как не хотелось и верить: одновременно остановилось дыхание и замер сердечный толчок, исчез пульс на крупных сосудах, расширился зрачок и замутнилась роговица, сон разума стал как бы слишком продолжительным; это был конец; колесо с распятым на нем товарищем докатилось до края и полетело в бездну, раздался тихий звон, треугольник, орган, глас вопиющего слышен не был, глаз вопиющего смотрел вокруг и ничего не различал, мерцали звезды, летели редкие снежинки, началась приятная прогулка не то под водой, не то под землей, во мраке, полет какой-то необременительный, в сторону блаженства и безболия, пришедшим на смену кровопролитной схватке до полного исхода, до исхода, который начал становиться уже летальным, способным к перелету куда-то; но тут-то начали вдувать воздух изо рта в рот, давить на грудную клетку, вводить длинной иглой прямо в сердце какую-то горькую воду и соду, и все события покатились в обратном направлении, назад, к бредовому жару, не то септическому, не то центральному, не то болевому, в ту агонию, из которой только что тело пыталось улизнуть, но, к счастью, не смогло... Нет, не надо нам таких воспоминаний...» (Попутно:«...приятная прогулка не то под водой...» напоминает нам и о «Ялтинской фильме»).

 

В книге восемь глав, это своего рода тема с вариациями под управлением то врача-фармаколога, то кого-то еще (не столь важно), у этого «кого-то» жена и сын в прошлом и жена и две дочери в настоящем (но и это не более, чем приправа)...

 

К мелочам композиционно-гарнирным отнесем героя, выходящего с первых слов повести за бутылкой красного сухого, а в финале – распивающего его со своим двойником и после распития посылающего его за бутылкой красного сухого, и четырнадцатилетнюю девочку, которая играет на рояле в середине первой главы и вдруг начинает шестую... И многое, многое другое.

 

Восемь глав, не связанных общим сюжетом, связаны единым дыханием. Иначе говоря, у этого восьмиглавого существа единая кровеносная система, – ритм, звук, интонация, словарь... – всё, что образует мысль художественного создания и может быть представлено как отражение автора в зеркале, – отражение более кривое (Гоголь) или более прямое (Толстой), в зависимости от преобладания одной из составляющих. И та, и другая – а я пытался показать это на двойном примере поэтической системы Янислава Вольфсона – присутствуют и в его прозе.

 

Где-то в начале рассказчик-врач говорит о своей мечте создать лекарство от заикания (чуть позже – от страха, что, вероятно, одно и то же), – на дворе повествования советская власть, но дело опять-таки не в этом.

 

Есть такое явление: управляемый сон. В современном мире им пользуются те, кто мучается бессоницей, а если засыпает, то проваливается во тьму без сновидений, – пользуются в лечебных целях, под наблюдением психиатров. Известно, впрочем, что об управляемом сне знали уже древние греки, а тибетские монахи исстари обращались со своими снами как с явлениями, продолжающими реальность, то есть как с реальностью. Эта разновидность сна отличается тем, что спящий осознаёт, что спит, и осознает настолько чётко, что при желании может контролировать сновидение. В такие минуты, ясно мысля и сохраняя представление о том, как устроен реальный мир, он действует сообразно собственным желаниям и – одновременно – спит глубоким здоровым сном.

 

На мой взгляд, это выразительнейший образ того, что происходит в искусстве. У Вольфсона, в частности. Искусство, в исконно-ремесленном значении слова, быть может, и состоит в том, чтобы искусно контролировать и сдерживать свое воображение во славу рациональной постижимости, либо – во славу подсознательных прозрений или просто нервических свобод – отпускать на волю. Вот такой краткий выбег: наш врач рассказывает о семейной жизни и жене при непрерывном телевизоре:

 

«...часа в четыре утра ей, видно, стало невмоготу, и она с воем вбежала на кухню, где я химичу, съела все таблетки, упала навзничь, заснув, чтоб больше уже не просыпаться. Я был так напуган и расстроен, что две недели не мог ни на ком жениться, а когда решился на этот шаг, то твердо знал, какое качество в новой спутнице будет для меня решающим, поэтому только мои соседи и удивлялись, почему это вторая моя жена слепая, и, спасибо, дети от нее тоже слепые получаются...»

 

Многие психологи полагают, что во сне, так же, как и в реальности, человеческий мозг пытается построить модель мира, что это вообще его, мозга,  главное занятие. Сновидения, возможно, играют важную роль в эволюции культуры человечества, так как они привносят в реальный мир новые идеи, пополняя старый запас. И вот что еще: сон по своей сути первобытен. 

Например, мало кому снится, что он пишет, потому что письменность – относительно новое изобретение человека. Но всем снятся страхи: опасность и попытки избежать ее, потому что угроза и оборона и есть основной старейший опыт человечества.

Обо всем об этом (и не только) – одна из лучших глав книги: охота на кабанов. Она идет то от морды лица охотника, то от лица морды вожака стаи, с обеих сторон – с какой-то азартной живописностью и встречной стремительностью, веселой у охотника, предсмертной у вожака, и все это на фоне великолепной природы:

 

«Вокруг будет сплошная осень, даже можно сказать, осень с половиной. Все склоны будут заняты цвет меняющими безграничными лесами, южные, более крутые, лучше приспособленные к отражению штурма, будут заняты картой сражений...» – 

 

предложение длится полстраницы, цитировать нет места, пересказывать бессмысленно. Когда все совершается и вожак выходит на ту тропу, которой следует всё живое вопреки негасимому инстинкту «жить», он говорит:

 

«...мы движемся этими путями, которые тайна для нас самих, не говоря уже о тех, кто за нами гонится (...) Значит, нам все это только казалось проявлениями нашего желания, над этим вершился чей-то умысел, перед которым все ничтожны, не исключая и тех умников с железками?»

 

Помимо лекарства от страха герой повествования озабочен еще несколькими нешуточными вещами, например, как сообщить матери о смерти ее ребенка...

И, наконец, тайна, которая раскрывается в первой же главе, а затем подтверждается устами двойника в конце книги:

 

«Тайна вот какая простая: я хочу сочинить песенку.

Одну-единственную, крохотную, но свою собственную... (...) Мне эту песенку затем хочется сочинить себе, что, кажется, в коротких ее словечках будет таиться сильная, запоминающаяся грусть, а в мелодии, пусть не длинной, но все же в чем-то похожей на какую-нибудь сарабанду или на ее вариации, эта грусть найдет свой оплот, они будут просвечивать друг сквозь друга, как юные любовники, содержа и невинность, и страсть, и тысячи других невообразимых вещей, не поддающихся протоколу.»

 

Стоит ли добавить, что это молодое мечтание – автору не было и тридцати, когда он писал свои книги – сбылось. Сбылось еще тогда, но в России предано гласности лишь в 2003-м году издательством О.Г.И.

 

январь 2006 г.

 

 

«Ялтинская фильма»

 

«Глаз вопиющего в пустыне»

 

 

Владимир Аркадьевич Гандельсман родился в 1948 г. в Ленинграде, закончил электротехнический вуз, работал кочегаром, сторожем, гидом, грузчиком и т. д. С 1991 года живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Поэт и переводчик, автор полутора десятков стихотворных сборников; многочисленных публикаций в русскоязычных журналах; переводов из Шекспира (сонеты и «Макбет»), Льюиса Кэрролла, Уоллеса Стивенса, Джеймса Меррилла, Ричарда Уилбера, Имона Греннана, Энтони Хекта, Томаса Венцловы и др.

31.10.20152 644
  • 0
Комментарии
Booking.com

Ольга Смагаринская

Соломон Волков: «Пушкин — наше всё, но я бы не хотел быть его соседом»

Ольга Смагаринская

Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны»

Виктор Есипов

Майя

Борис Фабрикант

Валентина Полухина: «Я, конечно, была влюблена в Бродского»

Павел Матвеев

Анатолий Кузнецов: судьба перебежчика

Ирэна Орлова

Полина Осетинская: «Я долго воспитывала свою аудиторию»

Наталья Рапопорт

Это только чума

Павел Матвеев

Хроника агонии

Павел Матвеев

Смерть Блока

Ирэна Орлова

Сегодня мы должны играть, как кошка мяукает — мяу, мяу...

Ирина Терра

«Делай так, чтобы было красиво». Интервью с Татьяной Вольтской

Владимир Эфроимсон

Из воспоминаний об Арсении Тарковском

Марина Владимова

Я помню своего отца Георгия Владимова

Павел Матвеев

Приближаясь к «Ардису»

Александра Николаенко

Исчезновения

Владимир Захаров

В тишине

Владимир Гуга

«Скоропостижка». Интервью с писателем и судмедэкспертом

Наталья Рапопорт

Юлий Даниэль: «Вспоминайте меня…»

Владимир Резник

Ракетчик Пешкин

Людмила Безрукова

Шпионские игры с Исааком Шварцем

Booking.com
Уже в продаже ЭТАЖИ №2 (26) июнь 2022




Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №2 (26) июнь 2022
Наталья Рапопорт Тайная история советской цензуры
Игорь Джерри Курас Камертон
Дмитрий Макаров Затонувший город
Людмила Штерн Зинка из Фонарных бань
Татьяна Разумовская Совсем другая книга
Анна Агнич Зеркальная планета
Коллектив авторов «Я был всевозможный писатель…»
Марат Баскин Китайский хлеб
Дмитрий Петров ЦДЛ и окрестности. Времена и нравы
Мариям Кабашилова Просто украли слово
Ирина Терра От главного редактора к выпуску журнала «Этажи» №1 (25) март 2022
Этажи Вручение премии журнала «Этажи» за 2021 год. Чеховский культурный центр
Ежи Брошкевич (1922-1993) Малый спиритический сеанс
Нина Дунаева Формула человека
Дмитрий Сеземан (1922-2010) Болшевская дача
Михаил Карташев «Сто лимонов» в Доме Моссельпрома
Валерий Бочков Судьба рисовальщика
Коллектив авторов Андрей Новиков: «Но жить в борьбе со здравым смыслом — не сильный кайф»
Андрей Новиков (1974-2014) Лабиринты судьбы
Наверх

Ваше сообщение успешно отправлено, мы ответим Вам в ближайшее время. Спасибо!

Обратная связь

Файл не выбран
Отправить

Регистрация прошла успешно, теперь Вы можете авторизоваться на сайте, используя свой Логин и Пароль.

Регистрация на сайте

Зарегистрироваться

Авторизация

Неверный e-mail или пароль

Авторизоваться